Книга Эпифания Длинного Солнца, страница 487 – Джин Родман Вулф

Моя задача не в том, чтобы (как вам угодно) попросту описать, каким образом мы, рожденные в Вироне, добрались до Синего, но в изложении истории патеры Шелка – виронского кальда во время нашего отбытия, величайшего, удивительнейшего из известных мне людей. Историю эту я, о чем уже предупреждал, намеревался назвать «Книгой о Шелке», а вовсе не «Прибытием Звездопроходцев» или любым из множества прочих (и зачастую в той же степени идиотских) предложенных мне названий. В итоге она стала широко известна как «Книга Длинного Солнца», поскольку читает ее в основном молодежь – те, кто не помнит нашего Круговорота Длинного Солнца либо рожден уже после Дня Высадки. Что ж, я не против. Называйте как заблагорассудится – главное, чтоб читали.

Критикам нашим скажу так: с патерой Шелком и я, и Крапива были знакомы лично. Внешность его, и походку, и голос я помню по сей день – в молодости (о чем вы уже читали) даже понес наказание за то, что чересчур хорошо ему подражал, а Крапива знала его ничуть не хуже меня.

По крайней мере, настолько же хорошо оба мы знали майтеру Мрамор, носившую также имена Моли, Молибден, Магги и Магнезия (последнее – ее изначальное имя). До тех пор, пока мы не достигли отроческих лет, она была нашей наставницей в палестре на Солнечной улице, а после ее сменили майтера Мята и майтера Роза. Шелк искренне любил ее, доверял ей, и я, правду сказать, нередко думаю, что с его приходом у нее появился предмет страстных ее мечтаний, ребенок, пусть даже сама она этого не сознавала. В свою очередь, она доверяла нам, когда мы под ее руководством трудились во Дворце Кальда, когда вместе с нею летали на воздушном корабле, во время путешествия сквозь бездну, и здесь, на Синем. Во избежание путаницы я на протяжении всего повествования называл ее майтерой Мрамор. Готов поручиться, женщины практичнее и лучше нее не найти.

Во время полета в Майнфрейм нам нередко представлялась возможность увидеть и даже послушать Чистика, хотя разговорчивостью он вовсе не отличался. Кроме того, работая во Дворце Кальда, мы многое слышали о нем от работавшей вместе с нами Синели. Нет, вопреки подозрениям некоторых из читателей, услышанного от Чистика на исповеди Шелк нам не раскрыл, хотя о самой исповеди, состоявшейся после встречи в «Петухе», мне рассказывал. О том, что Чистик насмерть забил человека ногами, знал весь квартал – вполне вероятно, это и был один из отпущенных ему Шелком грехов. Кроме того, Синель по секрету призналась Крапиве, что Чистик дважды избил ее, и описала оба случая довольно подробно.

Читатели не раз и не два упрекали меня в обелении образа Чистика. Ничего подобного: скорее уж я сверх меры его очернил. Не нравился он мне настолько, что даже сейчас, многие годы спустя, относиться к нему беспристрастно для меня весьма, весьма тяжело. Подчеркнуть я старался следующее: был он здоров, изрядно силен, на вид – отнюдь не красавец, с такой густой бородой, что, даже только что побрившись, казался небритым, и хотя слыл человеком отважным и щедрым, немногие, кроме Шелка, Синели и Кошака, поминали его добрым словом.

Однако, как мне ни трудно отнестись по справедливости к Чистику, гораздо труднее сохранить беспристрастие в отношении Гиацинт. Исключительная красота стала ее благословением и в то же время проклятием. Практически необразованная, непомерные амбиции, грубый нрав… В присутствии Крапивы она неизменно красовалась передо мной, выламывалась, нагибалась, демонстрируя декольте, задирала юбки якобы затем, чтоб поправить чулок, и так далее, а если Крапивы рядом не случалось, набрасывалась на меня с руганью, стоило только взглянуть в ее сторону. Все человеческие отношения для нее сводились к деньгам, власти и похоти, а Шелка она понимала куда хуже, чем Клещ – ее.