Книга Эпифания Длинного Солнца, страница 68 – Джин Родман Вулф

Где-то сзади негромко, но явственно захохотал, залился зловещим, бессмысленным смехом безумца бог, и Чистик невольно задался вопросом, слышит ли его хохот Синель.

— Вот мне и пришлось. Деваться некуда было. И ты бы на моем месте то же самое сделала.

Коридор становился светлей и светлей. Впереди, где светочи озаряли его еще ярче, показались Наковальня, Молот и Зубр, сидевшие на прежнем месте, у стены коридора. На стальных коленях Молота поблескивал ракетомет Синели, Наковальня молился, перебирая четки, а Зубр глядел вдоль коридора назад, в сторону возвращавшихся.

— Ладно, Ухорез.

Вот и полусабля с рубашкой… Уложив труп Ельца на пол, Чистик вложил полусаблю в ножны и снова оделся.

— Человек… хор-роший! – плотоядно щелкнув клювом, объявил Орев.

— Ты, никак, его жрать приладился? Тебе насчет этого что сказано было?

— Др-ругой человек, – уточнил Орев. – Глаза.

— Ну другой – это ладно, – пожав плечами, проворчал Чистик.

— Идем отсюда, Ухорез. Идем поскорее… пожалуйста, – окликнула его Синель, успевшая уйти на несколько шагов вперед.

Чистик, кивнув, взвалил Ельца на плечо.

— Предчувствие у меня нехорошее… все кажется, будто он там живой, или еще что-то вроде.

— Чушь, – заверил ее Чистик.

Как только они подошли к ожидавшей их троице, Наковальня спрятал четки в карман.

— Я с радостью принес бы Прощение Паса нашему покойному спутнику, но… увы, дух его отлетел.

— Это точно, – подтвердил Чистик. – Мы просто надеялись, что ты, патера, похоронишь его, если место найдется.

— Вот как? Уже и «патера»?

— Я и раньше так говорил. «Патера». Ты, патера, просто не замечал.

— О, вероятно, сын мой, вероятно, – уступил Наковальня и выразительным жестом поднял Молота с Зубром на ноги. – Но для нашего несчастного спутника я сделаю все, что смогу, в любом случае. Не ради твоего спокойствия, сын мой, но ради него самого.

Чистик кивнул.

— А больше, патера, мы ничего и не просим. Гелада мертв. Наверное, об этом надо бы всем сообщить.

Наковальня смерил оценивающим взглядом тело Ельца.

— Тебе, сын мой, такой тяжести далеко не унести. Полагаю, нести его придется Молоту.

— Нет, – с неожиданной твердостью в голосе возразил Чистик, – пускай Зубр несет. Зубр, поди-ка сюда. Принимай.

— Весьма сожалею о твоем поступке, Мукор, – с мягкой укоризной сказал Шелк.

Старуха покачала головой.

— Я вовсе не собиралась тебя убивать. Хотя могла бы.

— Разумеется, и еще как могла.

Кетцаль подобрал иглострел, отряхнул его ладонью, затем извлек из кармана носовой платок и отер оружие от крови белого жертвенного быка. Старуха, повернувшись к нему, округлила глаза; глумливый оскал скелета померк, исчез с ее лица, как не бывало.

— Весьма сожалею, дочь моя, – продолжал Шелк. – На жертвоприношениях я тебя время от времени замечал, но, увы, не припоминаю твоего имени.

— Кассава, – отвечала старуха, точно во сне.

Шелк церемонно кивнул.

— Что с тобою, Кассава? Тебе нездоровится?

— Я…

— Все это из-за жары, дочь моя… вероятно, из-за жары, – для очистки совести поправился Шелк. – По крайней мере, отчасти. Тебя нужно поскорее увести с солнца… и, конечно же, от этого огня. Ворсинка, как ты себя чувствуешь? Идти сможешь?

— Смогу, патера.

Кетцаль вручил Шелку иглострел.

— Возьми, патера. Возможно, он тебе пригодится.