Книга Адмирал Империи – 63, страница 15 – Дмитрий Коровников

— Здесь их примерно двадцать с разной степенью повреждений. — Голос не изменился. — Корабли, которые мои люди брали в рукопашной, палуба за палубой, платя кровью за каждый коридор. Вы предлагаете мне вернуть их — по одному вашему слову.

— Я предлагаю вам сохранить больше сотни вымпелов, которые нужны султану целыми. — Я выдержал его взгляд. — Трофеи, которые вам некуда деть: призовых команд не хватит, топлива — тоже, а время, адмирал-паша, работает не на вас. — Пауза — осознанная, рассчитанная. — И вот что мне интересно: ваш договор с первым министром Граусом… он ратифицирован?

Я видел, что он колеблется. Офицеру уже доложили старику о возможностях моих фортов и близости атаки в «тыл» османского флота. Поэтому давал ему уйти, не потеряв лицо.

Молчание. Три секунды — вечность для человека, привыкшего отвечать мгновенно. Я видел, как его челюсть чуть напряглась — и расслабилась. Контроль. Безупречный контроль.

— Нет, — сказал он.

— Системы, обещанные Порте, переданы?

— Нет.

— Контрибуция выплачена?

— Контр-адмирал, — голос Ясина Бозкурта стал тише, и от этой тишины мне стало холоднее, чем от любого крика, — вы ведёте себя так, будто сидите за столом напротив меня и разливаете чай. А между тем вы стоите перед моим флотом с двадцатью пятью крошечными крепостями и горсткой кораблей. Чай не предлагаю — вы его не заслужили.

— У меня друг-грек, — ответил я. — Он сказал бы, что лучший чай — тот, который наливаешь противнику, пока он считает твои корабли.

— Пусть ваш грек знает: адмирал-паша Османской Империи не торгуется. Он решает.

Бозкурт выпрямился. Голограмма над наручем — маленькая, голубоватая, мерцающая в красном свете чужого коридора — показала мне лицо человека, принявшего решение. Или сыгравшего его безупречно. Эта вторая мысль мелькнула и ушла — я хотел верить в первое.

— Я покину этот корабль и эту систему, — произнёс он, и каждое слово ложилось отдельно, как камень в кладку. — Не потому что вы заставили, контр-адмирал. Не потому что боюсь ваших фортов — я ничего не боюсь, кроме Аллаха и гнева моего султана. А потому что мой господин — Селим — не платил мне за русских политиков, не выполняющих обязательств. Ваш Граус обещал нам три системы и контрибуцию. Не дал ни того, ни другого. Вы правильно сказали договор не ратифицирован. Мне здесь делать нечего, — Он помолчал — и добавил тише, почти доверительно, словно делясь чем-то, чего не говорят врагам: — Знаете, что самое обидное в вашей стране, контр-адмирал? Не то, что вы воюете — это я понимаю. А то, что ваши политики не держат слово. Это… — он поискал слово, — некрасиво.

Каждое его слово было правдой.

— Но запомните, — его взгляд стал другим, и я это почувствовал даже через рябь полевой голограммы: нечто за гранью мимики, передающееся глаза в глаза, через любое расстояние. — Мы встретимся. В следующий раз я приду не по приглашению политика. И спрошу с вас за Юсуфа, которого убили при Тарсе. За моих янычар на этих палубах. За всё, что между нами ещё не посчитано.

Мне следовало ответить иронией — привычной, дистанцирующей, той, за которой я прятался от мира с шестнадцати лет. Но я посмотрел в лицо старого воина — и снял маску. Сознательно. Потому что этот человек заслуживал прямоты. И потому что маска не помогла бы: он видел сквозь неё.