Онлайн книга «Адмирал Империи – 63»
|
Остальные — не выскользнули. — Периметр чист, — Пападакис. Голос — выжатый до последней капли. — Внутри — только наши. И то, что от них осталось. На мостике «Афины» что-то отпустило. Зотов — артиллерийский оператор — откинулся в кресле и засмеялся. Тихо, судорожно, зажимая рот ладонью. Никто не останавливал. По связи капитан Сомов, с «Рафаила»: — Господин адмирал, это было… это было нечто. — Голос — срывающийся, хриплый, живой. Пападакис — тише, с «2525-го»: — Мой дед сказал бы: фокусник вытащил кролика. Только кролик оказался медведем. — Медведь одноразовый, — ответил я. Мне хотелось разделить их восторг. Хотелось — физически, как хочется пить или дышать. На нижних палубах, судя по гулу голосов, пробивавшемуся через переборки, люди кричали и обнимались. Где-то стучали по металлу — ритмично, победно. «Афина» праздновала, и она имела на это право. Стук по металлу. Ритм. Удар — пауза — удар. И в этом ритме, помимо моей воли, начали укладываться числа. Я умел считать. И числа, которые складывались в голове, пока экипаж ликовал, были арифметикой пятого класса. Той арифметикой, которая не оставляет места для интерпретаций. Я обвёл взглядом тактическую карту — медленно, заставляя себя видеть каждую деталь. Семнадцать батарей ещё могли стрелять. Три — потеряли орудия. Ни одна не имела защитного поля. Перетока больше не существовало. Каждый форт — четыреста пятьдесят метров нимидийской брони и один ствол. Против сосредоточенного огня эскадры любой из них продержится четыре-пять минут. «Гангут» — безнадёжно замер в глубине периметра, стреляя одной башней по инерции, не по необходимости. «Норд Адлер» — рядом, такой же неподвижный. «Бдительного» — нет. Генераторов перехода — нет. «Афина» — на ходу, но с искорёженным форштевнем и тем особенным звуком в вентиляции — натужным, с присвистом, — который означал, что где-то треснула обшивка и система компенсирует утечку. Долго так не протянет. «Дерпт», «Рафаил», «2525» — на ходу. Три с половиной боеспособных вымпела. А на внешнем периметре — я пересчитал маркеры медленно, вдумчиво, позволяя каждому числу лечь на дно сознания, — восемьдесят четыре красных точки. Побитых — но целых. С боекомплектом. Бозкурту нужно несколько минут. Чтобы прийти в себя, перегруппироваться. Подобрать уцелевших. Перестроиться. А потом всё закончится. Для нас… Разворотом фортов я провернул свой последний фокус. Красивый. Одноразовый — как Айк и предупреждал. Пападакис, словно услышав мою мысль, замолчал — и через секунду заговорил другим голосом. Тем, в котором не осталось ни тени театра: — Александр Иванович. Они перестраиваются и походят к моим крепостям. Снаружи. — Вижу. На внешнем периметре красные маркеры стягивались обратно — ровно, методично, без суеты. С терпением людей, которым некуда торопиться, потому что время работает на них. Деревянко сидел у разбитого терминала. Одна рука — на гарнитуре, другая — на щеке. Он переключал частоты — методично, спокойно, делая свою работу. Потому что работа — это единственное, что остаётся, когда всё остальное закончилось. Жила подошёл. Встал рядом. Посмотрел на то же, что видел я: красные точки, неторопливо сходящиеся в строй. — У нас минут десять, — сказал он. Тихо. Без интонации. Как произносят то, что не требует ответа. |