Книга Адмирал Империи – 63, страница 37 – Дмитрий Коровников

Между этими двумя — между «Дерптом» на востоке и «Рафаилом» на юге — укрепления гибли, и обратный отсчёт Айка Пападакиса стучал метрономом, отмеряя темп этого умирания.

Демидов продолжал стрелять. Второй крейсер звена получил залп в борт, потерял ход, закрутился. Но галера обошла с тыла и ударила носом… К обшивке прилипли захваты десантного шаттла, и штурмовая группа полезла внутрь. Полный хаос…

Седьмая — мёртвый шар, потерявший переток ещё в прошлом бою, — сдалась без выстрела. Галера подошла, пристыковалась к технологическому люку, и через три минуты на аварийной частоте прозвучало: экипаж — всего двенадцать человек. Сдались. Орудие — повреждено, но восстанавливаемо.

Восстанавливаемо. Я зацепился за это слово, и холодное понимание опустилось на дно сознания: они не уничтожали мои форты. Они их забирали. Ракеты шли точечно — в генераторы, в кабельные шахты, во всё, что лишало ствол энергии, не разрушая его. Хирургическая работа, а не бойня.

Где-то на мостике командующего вражеской дивизией кто-то отдал приказ беречь мои батареи. Рейс — скорее всего Рейс, — и в этом приказе читалась не жадность, а расчёт: каждое укрепление, вернувшееся в строй под османским флагом, — аргумент, который положат на стол перед султаном.

— Двенадцать, — считал Пападакис. — Одиннадцать…

Десятая — ракетный залп выжег генератор, орудие замолчало, расчёт покинул укрепление в спасательных капсулах: шесть белых точек, вылетевших из технологических люков и уплывших в темноту. Я проводил их взглядом на экране — шесть крохотных огоньков, удаляющихся от бронированного шара, который был их домом и крепостью, а стал чужой добычей.

— «Решительный» — к десятой, подобрать капсулы! — приказал я.

Эсминец рванулся туда, отчаянно маневрируя среди вражеских кораблей, — и маленький зелёный маркер петлял между красными, подставляясь под огонь ради шести белых точек, которые без него умрут от удушья через двенадцать часов. Он успел. Подобрал четыре капсулы из шести — две ушли слишком далеко, в зону, контролируемую крейсерами Гелена.

Но на обратном пути три корабля Сахи-Давуда перекрыли ему дорогу.

«Решительный» — последний эсминец моей эскадры — принял бой, которого не мог выиграть. Залп — в ведущий. Попадание, искры на щите. Ответный — с трёх направлений. Энергополе стекло за полминуты. Обшивка — за следующие двадцать секунд. Маркер на экране сменил зелёный на жёлтый, жёлтый — на тусклый, мерцающий, и погас. Без вспышки. Без взрыва. Эсминец умер тихо — как угли, которым нечем гореть. Девяносто человек экипажа. Плюс те, кого подобрали из капсул. Я не знал точно сколько. Это было невыносимо — не знать.

— Десять… — голос Пападакиса продолжал отсчёт, и этот счёт стал единственной осью, вокруг которой вращался бой.

Двадцатая — держалась дольше прочих. Орудие вращалось на маневровых, подставляя ствол то одному, то другому противнику; Пападакис комментировал её бой негромко, сквозь зубы, с яростной гордостью, пока связка из крейсера и двух галер не навалилась с трёх сторон и не развалили обшивку своими носами. Двадцатая успела покалечить два корабля, прежде чем генератор отключился.

Двадцать первая — взорвалась. Изнутри. Боеукладка. Перегрев. Или… Я отвёл взгляд от экрана. Не хотел думать об этом.