Книга Адмирал Империи – 64, страница 23 – Дмитрий Коровников

В этот момент в аудиенц-зале повисла ещё одна пауза, заполненная лишь далёким смехом вице-адмирала Пегова. Я посмотрел на группу в центре. Иван внимательно слушал Агриппину Ивановну, чуть склонив голову. Таисия стояла рядом, положив руку на спинку его кресла. Гинце кивал каким-то своим мыслям.

— Дайте отгадаю, кто из советников императора громче всех требовал моей головы, — хмыкнул я, чувствуя, как внутри поднимается холодная злость. — Профессор?

— Бинго, — кивнула Зимина. — Более того, Густав Адольфович сказал: «Лояльность контр-адмирала всегда была подвижна как ртуть. Теперь мы видим цену этой подвижности». И княжна с ним согласилась…

— Согласилась⁈

— Своим молчанием, — уточнила Настасья Николаевна. — Некоторые из окружения на эмоциях и вовсе кричали про трибунал, размахивали руками, но их быстро осадил генерал Борисевич. А Гинце добавил, что вы всегда были себе на уме и что доверять вам — себе дороже.

— Ого! — я еле сдержался, чтобы сейчас же при всех не подойти к Гинце и не высказать всё, что я о нём думаю. — И что же удержало моих бывших друзей от расправы надо мной?

— Всё тот же государь, — Настасья снова посмотрела на меня, и в её взгляде читалось нечто похожее на уважение, смешанное с усталой печалью. — Он выслушал их всех до конца, не перебивая. А потом сказал без эмоций, словно читая по инструкции: «Контр-адмирал Васильков принял тактическое решение. Он посчитал, что спасение нашей единственной боеспособной ударной эскадры важнее. Пока мы не знаем, ошибся он или нет. Узнаем после». И закрыл вопрос. Представляете?

Я выдохнул. Это точно не было прощением. Скорее это была отсрочка приговора, вынесенная восьмилетним ребёнком. Отсрочка, которая давала мне время подумать. Я смотрел на маленькую, прямую фигуру в парадном мундире и думал о том, что этот мальчик, не проронив ни слова упрёка, сейчас связал меня долгом крепче любых цепей. Он повёл себя не как обиженный ребёнок, а как правитель, понимающий цену тактической ошибки и цену человека, её совершившего. И теперь я должен оправдать каждый час этой отсрочки.

Но Таисия не простила. Я видел это по тому, как напряглась её спина, когда она, сдержанно кивнула нам, когда мы вошли, и как она тут же отвернулась, поймав на себе мой взгляд. В какой-то момент на мгновение наши взгляды всё же встретились, и я прочёл в её глазах не гнев, а холодную, почти ритуальную отстранённость — так смотрят на того, кто однажды покинул строй. Своими действиями я подверг опасности её брата. Она не простит мне никогда. И я должен с этим жить.

«Сураж», а главное — форты Константинова Вала, за исключением горстки, что были при караване, мы потеряли. Это знание наконец-то обрело плотную, весомую плоть, от которой не отмахнуться. Система, откуда мы ушли, теперь чужая. Я не проиграл Суровцеву в открытом бою, но тем не менее, содействовал потере единственной контролируемой силами императора звёздной системы. Правда за нами теперь столица и потрёпанные, но всё же действующие корабли — и этот выигрыш пока перевешивал. Но, надолго ли?

Я стоял сейчас в стороне от блеска и славы, переваривая ту информацию, что дала мне контр-адмирал Зимина. В висках гудела усталость, но мысли наконец выстроились в жёсткую линию. Государь не корил меня за проступок. Он дал мне передышку, но не амнистию. А счёт, по которому придётся платить, маячил впереди, как не распознанный маркер на самом краю тактической карты. Я не представлял, когда именно он засветится — через неделю, через месяц или через год, — но отчётливо ощущал его ледяное присутствие. И знал: когда этот день настанет, отвечать придётся сполна. Не перед советниками-лизоблюдами, не перед княжной, а перед собой и перед этим мальчиком…