Книга Корпус тайных наук, страница 42 – Саша Мирович

В аудитории стало очень тихо, теперь только перья скрипели по бумаге. Алексис слушал этот скрип и шелест тонких листов под руками соучеников и с ужасом понимал, что сам ничего написать не может. Колотилось сердце, мысли будто смерчем закрутило, и казалось, что в крови поет внезапно разразившаяся буря, которая ищет, жадно требует выхода.

«Да что со мной?! – Алексис яростно потянул себя за кудрявую прядь. – Жар, что ли, накатил? Словно сила разгорелась больше обычного, но… Никогда ведь так не было. Если сила, то… Как мне писать-то, когда в голове гром гремит да жестяные ведра перекатываются?!»

Стоило потянуться к чистому листу, как задрожали руки, и Алексис посадил большую фигурную кляксу прямо в середине страницы.

— Да чтоб тебя!.. – зло прошипел он, и перо сломалось в напряженных пальцах. Жанно бросил на него встревоженный взгляд, и пришлось поскорее беззаботно улыбнуться. Хорошо бы вышло убедительно.

Вооружившись чистым листом и новым пером, Алексис немедленно принялся его ожесточенно грызть. Он все так же пытался раздобыть где-то в центре своей внутренней грозы хоть несколько образов и рифм. Остальные, похоже, никаких трудностей с поиском не испытывали: то и дело профессор Овинов величественно поводил рукой, приглашая желающих прочесть получившееся, и поэзия получала все новые и новые эпитеты от студентов Корпуса. По мнению Алексиса, который уже успел сгрызть верхнюю часть пера и набросать с краю страницы несколько расплывчатый профиль профессора, эти эпитеты прямо-таки сыпались как из рога изобилия, стучали по макушке хлеще града.

«Светоч беспокойных дней, лунный луч ночей бессонных» – такой была поэзия в глазах Жанно, и от этих слов Алексису показалось, что пасмурное небо сделалось светлее.

«Исцеленье смертного недуга, чистых слов и мыслей утешенье» – так, смущаясь, описал поэзию Тося, и вряд ли ему, с его интересом к целительству, с ходу пришли бы в голову другие слова. А Алексиса словно бережные руки умыли чистой водой.

«Меч, что пронзает тьму и слабые сердца» – образ поэзии в устах Вислоцкого был и красивым, и грозным одновременно, от него будто холодом повеяло, но от этого холода стало легче дышать. Алексис, сам того не замечая, выпрямился и выше поднял голову.

«Мед речей богини златой, наполняющий кубок царский» – это было, пожалуй, чересчур помпезно и витиевато, но Тулупов внезапно вложил в слова столько силы, что Алексис, к своему удивлению, въяве увидел и этот кубок, и переливающийся в нем магический мед, который так и хочется попробовать. Неужели этот высокомерный хлыщ способен на что-то, кроме как изводить тех, кто не может или не умеет ему ответить?

Алексис повернулся было к недругу своему и своей компании, когда послышался мягкий, почти ласковый голос профессора Овинова:

— Полев? Не пришла ли пора поделиться со всеми нами тем, как вы видите поэзию, нашу общую госпожу и подругу? – Его лица коснулась сдержанная, приятная улыбка. – Есть ли у вас, что нам сказать?

Алексис медленно поднялся, глядя Овинову в глаза. Он прекрасно видел: Дмитрий Порфирьевич запомнил его дерзкие манеры, наблюдал за ним все то время, что остальные работали над своими строчками, заметил его смятение и теперь явно расположен выставить его на посмешище. Алексис скользнул взглядом по своей одинокой строчке и нескольким зачеркнутым: мысли все еще водили хоровод в голове, и нужные слова никак не шли на язык.