Книга Корпус тайных наук, страница 51 – Саша Мирович

Алексис нехотя поднялся. Что уж говорить, он с радостью бы развесил уши! Кто же откажется узнать, что не поделили преподаватели? Особенно когда соотношение двое против одного не в пользу Овинова. Вот только придумывать уважительную причину, чтобы остаться, усталый мозг решительно отказывался.

— Да, Василий Федорович. – Алексис поклонился, как самый благовоспитанный студент на свете. Затем посмотрел на Соболевского: – Спасибо, Адам Николаевич.

Он поколебался пару секунд, но ведь Овинов упорно не обращал на него внимания, верно? А раз так, зачем с ним отдельно прощаться? Расправив плечи и улыбаясь себе под нос, Алексис вышел из кабинета. Черт знает, чем в итоге обернутся все эти разговоры, но пока по всему выходило, что даже директор на его стороне.

За спиной у него продолжился разговор на повышенных тонах: кажется, спорщики только почувствовали себя свободнее. Иначе с чего бы Овинову бросаться фразами вроде «вседозволенность взамен государем дарованной вольности», а директору – напоминать ему о служебной дисциплине? Последние слова, которые Алексис услышал, прежде чем выйти на лестницу, были о том, чтобы «обуздать вольнодумство». Звучало тревожно и многозначительно, но Алексису было не до того: он вымотался до предела и при этом чувствовал себя победителем, ни на что другое сил не осталось.

Предутренняя темнота была такой тихой, будто кто-то украл все звуки и ни один не сможет сюда пробиться. Витольд даже за первые три года в Корпусе не привык к тому, что октябрьские дни в здешних краях начинаются вот так. Осенью порой казалось, что рассвет неделями не наступает вовсе, и от этого всякий раз делалось сумрачнее на душе.

Сегодня Витольду тоже казалось, что темнота не просто обступает его со всех сторон – она заливается в грудь, оплетает сердце, не дает дышать. Сон так и не пришел: стоило прикрыть глаза, как накатывало чувство, что он тонет, погружается на дно неподвижного озера. Ни опасное решение заснуть при свече, ни попытки успокоить себя чтением Стерна не помогли.

Сдавшись, Витольд распахнул узкое окно, нащупал рядом с ним водосточную трубу и ловко соскользнул по ней вниз. Сидеть в четырех стенах было невыносимо, хотелось надеяться, что предутренняя прохлада и возможность побыть у воды, глядя на темные деревья, помогут хоть немного.

Витольд пошел по Ивовой аллее, которая даже днем наводила на мысль о заколдованном лесе. Плакучие ивы росли здесь через одну и казались живыми; не оставляло чувство, что они дамы-чародейки Лесного Царя и запутают, заколдуют тебя в пути, не отпустят назад. Сейчас, когда еще не начало светать, а аллею заполнил густой туман, Витольду казалось, что он переступил границу между людским миром и иными землями и уже никогда не вернется.

Может быть, это и к лучшему? Горько усмехнувшись, он сорвал листок с ветки, чуть прибавил шагу. Ведь зачем он здесь? Служить объектом насмешек? Сражаться с собственной природой – от католической веры до имени и выговора – чтобы встать в один ряд с остальными? Служить заложником, обеспечивая покой и благополучие отцу и остальным? Похоронить себя в этих промозглых местах, забыть о Бжезине, Люблине – всем, что имеет смысл? Что сказала бы бабка Изабелла, как смотрела бы на него? Говорят, он похож на нее, но в самом ли деле это так? Равен ли он ей хоть в чем-то – в смелости, в любви к отечеству или в верности борьбе за свободу? И все эти тревоги сейчас – право его сердца или признак малодушия? И что же это за невозможная тоска, от которой не продохнуть и хочется то ли галопом мчаться домой, то ли сцепиться с кем-то насмерть, то ли вовсе ускользнуть в другой мир?!