Книга Гоцюй, страница 185 – Джин Соул

И оттеснить от «шатра».

Он поздно спохватился. Визг Цзинь Цинь заставил его обернуться, и патрульные тут же воспользовались этим – три копья скрестились вокруг его шеи, острые лезвия впились в кожу до крови, одно неверное движение – и ему перерезало бы ярёмную вену. У Минчжу всё равно вырвался бы, даже если бы это стоило ему жизни, но как это могло помочь Цзинь Цинь?

Её за волосы выволок из «шатра» высокий мужчина в богатом облачении и со страшным выражением лица. Он грубо поверг её наземь.

У Минчжу каркнул и дёрнулся, лезвие глубже вошло в кожу, кровь хлынула струёй, по счастью, не из вены, а из рассечённой кожи, но он не чувствовал боли. Он впился взглядом в главного своего врага – её отца! – мысленно разрывая ему глотку когтями и выклёвывая из него жизнь за то, что тот посмел поднять руку на ту, что принадлежит ему – на его драгоценную невесту… нет, жену!..

Они ничего не делали – ждали. Чего? Восхода солнца, должно быть. Певчие птицы скверно видят в темноте, именно этим и пользуются хищные птицы, чтобы сворачивать им шеи.

В горле У Минчжу заклокотал гнев, когда ещё несколько цапель подкралось сзади и накинуло шёлковые неразрывные путы на его крылья, туго связывая их, чтобы он не смог более ими взмахнуть, сминая и ломая его перья. Они боялись его – он чувствовал. Даже пойманного и спутанного боялись.

Ему тоже было страшно, но он не подал виду. Он должен был сохранять достоинство до конца. Он не какой-то воронишко из захудалого рода, он наследник горы Хищных Птиц и новый Цзинь-У! Но в глазах его металась паника, больше за Цзинь Цинь, чем за себя. Он держал голову так, чтобы постоянно видеть её.

Они почувствовали в нём непокорность и попытались сломить её – давили на плечи древками копий, вынуждая опуститься на колени. Никто бы не смог заставить его покориться. Он стоял не колеблясь, всё ещё пытаясь расправить крылья. Суставы хрустели, перья ломались – не разорвать путы, как ни пытайся…

Ему было бы легче, если бы Цзинь Цинь смотрела на него в ответ. Но взгляд её был устремлён куда-то в сторону, и в нём было столько невысказанной, но хорошо читаемой боли!

Даже не поворачивая головы, У Минчжу мог догадаться, куда она смотрит и что там видит. Вернее – кого. Но он всё-таки повернулся и тоже увидел – красивую, но неприятную взору женщину. Она улыбалась – тепло, сочувственно, как только умеет улыбаться змея попавшейся в её смертельные кольца птичке, а глаза её были пусты и мертвы.

Её мачеха! Виновница всех её несчастий!

У Минчжу опять дёрнулся, мечтая свернуть ей шею, как суповой курице, из горла вырвался хрип, кровь заструилась сильнее.

Её улыбка стала шире, она упивалась происходящим. У Минчжу нисколько не сомневался, что всё вышло по задуманному ею плану.

И Цзинь Цинь тоже поняла это – наконец-то поняла! – потому и было столько боли в её взгляде, и невысказанное: «За что?»

Преданные, пойманные, обречённые, они стояли и ждали восхода солнца – последнего в их птичьей жизни.

Её отец – глава Цзинь, так к нему обращались патрульные – не подходил близко. Опасался пинка, должно быть. У Минчжу мысленно усмехнулся. А что? Он достал бы, у него длинные ноги. Но эта трусливая птица держится на безопасном расстоянии. И первое же слово – уже оскорбление.