Книга Встретимся в полночь, страница 16 – Брианна Борн

— Может, – продолжает первая девушка. – Кто-то подколол его насчет инцидента с рвотой, и он никак не отреагировал – не покраснел, не убежал плакать в туалет, ничего такого.

— Но как так? Нельзя удалять воспоминания, пока тебе нет восемнадцати. К тому же как бы он заплатил за это?

— Без понятия, – отвечает первая девушка. – Мне так сказали.

Когда «Арекс» только открылся, люди предупреждали друзей и родственников, что они собираются удалить часть памяти, и просили их не упоминать в разговоре то, о чем хотели навсегда забыть. Но сейчас удаления настолько распространены, что если вы задаете вопрос, а человек просто непонимающе на вас смотрит, вы оба понимаете, что он, вероятно, прошел эту процедуру, и меняете тему. Современный мир просто атакует информацией, уследить за всем невозможно.

Раньше момент, когда я шла с физкультуры в кабинет ИЗО в другом конце здания, был одним из моих трех самых любимых в расписании, в которые я проходила по широкому, выложенному плиткой коридору одновременно с Дином.

Моя одержимость Дином началась в конце второго курса, когда я помогала Ариссе Мен на уроке искусств кроить и шить платье в елизаветинском стиле для весеннего спектакля. Я стала забегать на их репетиции после школы – сидела с Ариссой в зале, помогая ей зашивать вещи, порванные на сцене накануне.

Дин притягивал к себе внимание на сцене и также вне ее. У него была своя небольшая группа ребят, которые почему-то казались старше и круче всех нас. Часть меня скучает по тем дням, когда я порхала как бабочка на периферии этих людей. И мне нравилось проводить время с Ариссой. Было приятно говорить с ней о платьях и шитье. Мы могли часами увлеченно болтать об эволюции костюмов XVIII века или об элегантности обуви 1950-х. С девушками-волейболистками у меня никогда не находилось общих тем.

Как обычно, Дин в компании друзей выходит в коридор. Раньше при виде него я чувствовала прилив энергии, но теперь – ничего. Я поправляю рюкзак, готовая к обычному игнору. Но на этот раз, когда его взгляд скользит по мне, он останавливается. Его брови приподнимаются, он меня узнает:

— Ария, привет.

Я только тупо смотрю в ответ, когда бурлящий поток студентов, словно лососей вверх по течению, проносит меня мимо него.

Когда он доносит меня до тихого, устланного коврами коридора художественного крыла, я останавливаюсь и прислоняюсь к стене. Дин действительно только что сказал мне «привет»? Он никогда раньше со мной не разговаривал.

Я трясу головой, чтобы прояснить мысли, и захожу в свой кабинет. Пробираюсь к столу в дальнем углу, который больше никому не нравится. Резкий запах растворителя здесь всегда перемешан с вонью плесени и канализации из промышленной раковины рядом с моим столом, куда долгие годы сливали остатки краски. Она часто бывает забита.

Даже спустя четыре года я не чувствую, что я здесь на своем месте. У некоторых ребят, занимающихся искусством, настоящий талант: они могут превратить чистый лист бумаги или натянутый белый холст в нечто глубокое. Я пробовала делать свои эскизы на бумаге, цветными карандашами или акварелью, но мне намного проще собирать их на планшете: я могу найти фотографию платья, похожего на то, которое я себе представляю, импортировать ее и обвести линиями. Мой учитель рисования говорит, что, если буду достаточно практиковаться, со временем я смогу прилично рисовать, но правда и то, что я никогда не смогу оживить пышный пейзаж, как Хави Лопес, или рисовать карандашом так реалистично, что это будет выглядеть, как фотография, как Дженна Альберт, и мне не под силу вылепить из куска глины что-то, что трогает душу, как Ривер Несс.