Книга Научи любить. После развода, страница 113 – Марика Крамор

Лайма сидит совсем рядом, на одеяле в тени яблони, поджав под себя ноги, и лениво наблюдает за нашей малышкой. Соня что-то сосредоточенно лопочет, пытаясь ухватить травинку, которая никак не хочет поддаваться.

— Ва-а-а, — торжественно заявляет она, демонстрируя мне и маме зеленый трофей.

— Красота, — серьезно киваю я. — У тебя получилось.

Лайма тоже хвалит дочурку.

Приправляю признание одобрительным кивком, а дочка довольно улыбается беззубым ртом и тут же теряет интерес к добыче, переключаясь на кое-что однозначно более важное. Пушистый рыжий щенок с любопытством обнюхивает Соню и плюхается перед ней, гордо задирая нос.

Мы нашли его месяц назад. Точнее, Лайма. Она поздно возвращалась с магазина, шла от машины к подъезду и услышала скулеж. Тонкий, надрывный. Совершенно невозможно было пройти мимо. Пушистик сидел возле разросшегося куста: прятался в коробке от реальностей жизни и от холода. Дезориентированный, завернутый в грязную серую тряпку, — крошечный, мокрый, с перепуганными глазами-бусинками.

— Я не могла его оставить, ну Миш! Смотри, какой кроха… — объявила она тогда, входя в квартиру с дрожащим комочком шерсти, прижатым к груди.

Она даже его из рук долго выпустить не могла, он так доверчиво к ней прижимался, что когда Лайма опускала руки, песик вновь начинал жалобно скулить.

Что я мог поделать? Вздохнул только и полез в шкаф за старым пледом. Мы договорились, что найдем щенку хозяев. А до тех пор он поживет у нас.

Ветеринар объявил, что щенку недели три-четыре, порода — померанский шпиц, но это не точно. Возможно, смесь. Да в общем, это мелкое дрожащее чудо осталось у нас и теперь уверенно носит гордое имя — Бенедикт.

Пушистик важно восседает на одеяле, вывалив розовый язык, и смотрит на Соню с таким видом, будто ребенок человека — это главная загадка его собачьей жизни и бесконечное счастье.

Соня тянет к нему руку.

Щенок наклоняет голову.

— Ваф! — отчетливо произносит Соня. Громко и немного визгливо.

Я не сдерживаю усмешку. Щенок замирает, удивленно дергая ухом, но даже подтягивается и спину выпрямляет. Мордочка устремляется вверх:

— Тяв, — с интересом звонко отвечает Бенедикт.

Сонечка открывает рот и восторженно прижимает ладошки к шее, невообразимо счастливо разглядывая щенка. Она мило смеется, тут же завороженно повторяя:

— Ваф! — проговаривает уже громче, требовательнее.

Глаза ее как глубокие озера, наполнены ликующим ожиданием.

— Тяв, — вновь поддерживает беседу Бенедикт, тщательно принюхиваясь.

Соня кривит губы, она громко и восхищенно смеется, аж до визга. Глаза ее становятся огромными. В них плещется восторг — чистый, бездонный, какой бывает у детей, которые только начинают познавать мир.

— Ваф! — снова счастливый визг вырывается из ее груди.

— Тяв! — подхватывает пушистик, виляя хвостом.

Дочка смеется, заливисто, безудержно, запрокидывая голову и хлопая в ладоши. А потом вдруг обхватывает пушистый комок руками, прижимает к себе, и оба они замирают в этом неловком, теплом объятии.

Я смотрю на них и чувствую, как в груди разливается что-то тяжелое и одновременно невесомое. Счастье, наверное. То самое, о котором говорят в книгах, снимают фильмы, но которое невозможно описать словами. Потому что на сердце тянет, и тянет, и тянет, и рвется, но я все равно чувствую себя цельным и даже сильнее и увереннее, чем минуту назад.