Книга Брат мужа. Сожженная в его любви, страница 3 – Иман Кальби

— Прости, Бог, — прошептала я в дым. — Я так хотела быть счастливой. Не с ним… Его любовь меня сожгла…

Воздуха не осталось. Только гарь и огонь, пожирающий моб красоту, которой тут так завидовали. Я уже не кричала, я хрипела, ловя ртом раскаленную смерть. Сознание угасало. Я проваливалась в черную, мягкую пустоту, и там было даже хорошо — не больно, не страшно, не обидно.

Когда доски позади меня с оглушительным треском разлетелись в щепки, я решила, что это крыша рухнула. Что сейчас меня накроет горящим деревом, и все закончится быстро.

Но вместо этого кто-то ворвался в ад.

Мощные руки схватили меня, рванули из пламени с такой силой, что хрустнули суставы. Я почувствовала, как нас окутывает жар, как трещит одежда моего спасителя, как пахнет горелым мясом — но не понимала, мое это или его… Муса? Неужели палач пришел спасать?!

Спаситель вынес меня, прижимая к груди, и мы рухнули на холодную, пахнущую прелой травой и навозом землю.

Я открыла залитые слезами и копотью глаза. Надо мной склонилось лицо. Суровое, обожженное, с глазами, которые всегда пугали меня до дрожи в коленях.

Шахбан. Старший брат Мусы.

Тот, кто всегда отводил глаза, стоило мне появиться. Кто всегда молчал за столом. Кто одним взглядом заставлял замолкать любую ссору. Я боялась его сильнее, чем Мусу. В Мусе была злоба, была страсть, была похоть. В Шахбане была непоколебимость. Тяжелая, древняя, как эти горы. Казалось, он видит тебя насквозь и приговаривает молча.

Его руки, которыми он меня вытащил, были страшны — почерневшая, лопнувшая кожа висела лохмотьями, обнажая красное, мокрое мясо. Но он, кажется, не замечал боли. Он смотрел на меня. Взгляд был все таким же тяжелым, пугающим, но сейчас в нем не было презрения… В нем была ярость. И что-то еще... похожее на древний, темный долг. Или проклятие.

— Жива, — выдохнул он хрипло. В голосе этом было столько силы, что земля, кажется, дрогнула. — Лежи тихо.

А позади, за его спиной, полыхал сарай, и в свете пожара я увидела застывшие фигуры моих палачей. Патимат стояла с раскрытым ртом, выронив пустую канистру. Другие женщины жались к забору. Они молчали. Перед ним они всегда молчали.

Шахбан поднялся надо мной, заслоняя от огня, от них, от всего мира. Его обожженные руки сжимались в кулаки, и я вдруг поняла, что сейчас кого-то убьют.

Но я уже не видела. Глаза закрылись сами. В ушах стоял звон, и сквозь него пробивался только один звук — его хриплое дыхание и голос Патимат, вдруг ставший испуганным, визгливым:

— Шахбан, ты что... это по адату... совет старейшин...

Сознание возвращалось кусками. Сначала — запах. Дым, приправленный чем-то лекарственным, едким. Потом — боль. Тягучая, ноющая, она пульсировала в ногах и ладонях, напоминая, что я жива. Только зачем?

Я открыла глаза.

Потолок. Высокий, деревянный, с темными балками. Не моя комната. Дорогое все, добротное, мужское. Пахнет табаком, деревом и еще чем-то неуловимым, от чего щиплет в носу.

Повернула голову.

Он стоял у окна. Спиной ко мне.

Шахбан.

Я узнала бы эту спину где угодно. Широкая, мощная, она занимала собой полпроема, заслоняя утренний свет. Рубашка на нем была свежая, светлая, но я помнила, как горела на нем одежда прошлой ночью. Помнила руки, которыми он вырвал меня из ада. Сейчас они были скрыты тканью, но я знала — под ней обгоревшая плоть.