Книга Танковая диверсия, страница 64 – Александр Тамоников

— Зоя Петровна, — начал Сосновский, и его голос прозвучал удивительно мягко, почти отечески, — вы понимаете, какое сейчас время. На фронте льется кровь, а здесь, в тылу, мы куем оружие для нашей победы. Каждый винтик, каждый чертеж — это жизнь или смерть нашего солдата.

Девушка кивнула, не поднимая глаз. Она знала это лучше многих — каждый день видела измученные лица рабочих, слышала гул цехов, работавших круглосуточно.

— Ваш непосредственный начальник, товарищ Потапчук, — строго продолжил Сосновский и неожиданно сделал паузу, — вызывает у нас определенные вопросы. Есть основания полагать, что через него или с его помощью на заводе происходят неприятные вещи, которые принято на языке закона называть вредительством. А может быть, это и измена Родине, но мы пока еще не разобрались.

И тут в Зое что-то изменилось. Она вдруг резко подняла голову. В ее широко распахнутых глазах отразилось непонимание, смешанное с возмущением. В глубине души Михаил даже порадовался за эту женщину, за ее гражданскую позицию.

— Товарищ Потапчук? Иван Евсеевич? Но он… он почти сутками не выходит из цехов! Он…

— Именно «почти», Зоя Петровна, — отозвался Сосновский, следуя тактике допроса с давлением, когда каждую фразу, каждое определение подследственного ставят ему в вину, выворачивая суть наизнанку. — Именно те часы, когда он выходит, нас и интересуют. Его связи, разговоры, маршруты. Мы просим вас помочь Родине в этом деликатном деле.

— Просите? — В голосе женщины впервые прозвучали нотки вызова. — А если я откажусь? Я секретарь, а не… не шпионка! У меня нет права следить за своим начальником! Это… это низко!

Сосновский медленно выдохнул. Молодец, девчонка, но увы, тебе придется соглашаться. В серых глазах оперативника мелькнула тень усталости, почти сожаления. Михаил откинулся на спинку стула, и его голос потерял ту искусственную мягкость, которой до этого обладал.

— Хорошо. Давайте поговорим тогда о другом. О вашем скромном и для многих незаметном способе зарабатывать, помимо заработной платы на заводе… побочном доходе. Американские нейлоновые чулки. Роскошь, недоступная даже женам многих командиров. А у вас — целая партия. Интересно, через какой канал они попали в Нижний Тагил? Через кого из тыловых снабженцев? Или, может, через того же Потапчука? Спекуляция дефицитным товаром в военное время… Да еще на оборонном предприятии. Вы понимаете, что за это полагается?

Лицо Зои побелело как мел. Все ее недавнее возмущение испарилось, уступив место животному страху. Она смотрела на Сосновского широко раскрытыми глазами, в которых читался ужас.

— Я… я просто хотела… денег не хватает… мать больная…

— Все хотят, Зоя Петровна. Но не все торгуют вражеским ширпотребом, пока наши девчонки в окопах портянки стирают, — слова Сосновского били, как пощечины, заставляя Зою вздрагивать.

И девушка сломалась. Плечи ее ссутулились, она закрыла лицо ладонями. Тишину нарушили лишь сдавленные всхлипы. Сосновский смотрел на Зою и ждал. Решение она должна принять сама.

— Ладно… — прошептала женщина сквозь пальцы. — Что… что мне делать?

Сосновский хотел закурить, но и без курева он почему-то почувствовал во рту горький привкус. Ему было неприятно то, что он только что сделал. Давить на молодую, видимо, честную в душе девушку, используя ее отчаянную попытку выжить в этом аду тыловой жизни. Он видел перед собой не врага, а запуганное дитя войны. Да, она виновата, но и у Михаила выбора не было. Времени на более серьезные и тонкие оперативные разработки не хватало. На кону слишком многое, там же жизни наших танкистов, других бойцов, которые могли оказаться в смертельной опасности из-за подбитых «тридцатьчетверок», которые должны были выдержать попадания вражеских снарядов. Тень Потапчука маячила слишком зловеще, а нити вели к немецкому агенту. И тут уже было не до сантиментов.