Онлайн книга «Танковая диверсия»
|
Гоголев, оправившись от шока, снова надавил коленом, заставив Крутина крякнуть от боли. В голосе начальника ВОХРа звучала уже не просто ярость, а ликование, горькое и злобное торжество. — Вредитель! Диверсант! Я-то ведь тебе никогда не доверял, Крутин! Никогда! — Гоголев говорил с такой убежденностью, как будто готовил эти слова давно, дожидаясь момента произнести их вслух. — А ты меня за это ненавидел! Потому что я не из твоей, партийной, компании? Нет! Потому что твой челябинский дружок, тот самый, что в лагере теперь гниет за растрату, на допросах много чего про тебя наболтал! И ты боялся, что я это знаю! Хотел меня со смены снять, в окопы отправить, лишь бы я рот закрыл! Думал, избавишься от меня? Так вот получай, парторг! Теперь-то мы во всем разберемся, троцкист недобитый! Крутин закрыл глаза. В свете фонаря было видно, как по его грязной щеке скатывается единственная жалкая слеза. Все — карьера, жизнь, все, во что он верил и что строил, — рухнуло в одно мгновение, здесь, в пыли у железнодорожных путей, под тяжелым коленом охранника. Ночь, пахнущая металлом и полынью, вдруг стала для него последней свободной в его жизни ночью. Сосновский молчал, внимательно слушая этот монолог вохровца, вспоминая то, что уже раньше знал о Крутине. Любопытные вещи вскрываются, очень любопытные! Но как-то не верилось, что именно Крутин немецкий агент. Сосновский вздохнул и вынужден был сказать: — Встать. Руки перед сбой… Гоголев, вы впереди. Не надо, чтобы его кто-то увидел с нами раньше времени. На запястьях Крутина защелкнулись наручники. Сняв с себя спецовку, Сосновский накинул ее на руки парторга и повел его в сторону легковой машины, стоявшей вдали от фонарей у глухой задней стены заводоуправления. Всех задержанных перевезли уже в здание городского управления НКВД. Харламов у себя в уголовном розыске работал с арестованными уголовниками, допрашивал привезенного из леса бандита. Оперативники из милиции вовсю искали уголовника по кличке Шура Гагра, но тот как в воду канул. В кабинете, который выделили группе Шелестова, на стуле сидел перепуганный до смерти Крутин. Шелестов не сразу стал задавать нужные вопросы, заполняя в протокол личные данные, историю жизни, данные о родственниках. Эта простая, но такая утомительная для допрашиваемого пауза довела парторга до исступления, он в итоге упал со стула и стал биться в судорогах, крича, что он не виноват, он не хотел. Шелестов подошел к лежащему на полу парторгу и, глядя на него сверху вниз, резко спросил: — Кто приказывал? Кто приказал устроить саботаж, связанный с продуктами? Кто приказал привлечь уголовников для кражи продуктов, кто приказал подделать документы, кто приказал выкрасть образец новой присадки? Кто враг на заводе? — Нет, нет, не я! — Крутин попытался встать на колени, но Глеб Постнов поднял его за плечи и снова водрузил на стул. — Не я это… меня заставили… — Ну, а теперь спокойно, рассудительно и только факты, — уже более миролюбиво предложил Шелестов и уселся на край стола, покачивая носком сапога. — Я не сам, — тихо заговорил Крутин. — Я сначала хотел избавиться от Гоголева. Я знал, что он припомнит мне мою связь в молодости с троцкистами. А потом мой старый друг сел за растрату. Гоголев вокруг да около меня ходил, намекал. Я предложил устроить эту историю с продуктами, чтобы его подвести под монастырь, виноватым сделать, чтобы его убрали с завода. Он под меня копал, у него были знакомые в НКВД, тот же самый Громов, которому Гоголев на меня все время жаловался и подговаривал его. Да только в горкоме партии не верили, говорили, что это все мышиная возня. |