Книга Трофей из преисподней, страница 67 – Александр Тамоников

— Да, — неожиданно сказал Буторин, когда они остались с Витольдом вдвоем. — А ведь даже такой сухой прагматик, как вы, имели семью, любили жену и дочь, были счастливы, как и любой другой человек вне науки, вне ваших сухих догм и доказательств.

— Странно, но работа и семья не смешиваются, — ответил геолог. — Они взаимно дополняют друг друга. Счастлив в семье — и работа спорится, ты спокоен за свой тыл и полностью отдаешься работе. И наоборот, когда у тебя все ладится на работе, когда там ты на коне и делаешь то, что любишь, без чего не мыслишь себя, то и в семью ты несешь счастье, покой и уверенность. Наверное, так устроена природа. Еще со времен каменного века, когда добытый мамонт, что есть результат работы мужчины, приносит счастье, сытость и тепло в виде шкуры для его семьи.

Аристарх Максимович говорил с иронией, а сам вспоминал события тех лет. Лето 1941 года застало его в сердце Гоби, среди раскаленных, пылающих песков, под лучами расплавленного золота солнца. Витольд тогда был поглощен поисками признаков месторождений нефти и газа, когда до него докатилась весть. Не по радио, его здесь не было, а с оказией — с попутным грузовиком, шедшим из Улан-Батора. Аристарх Максимович хорошо помнил лицо шофера в тот момент, когда он рассказывал. Оно было землистым и испуганным: «Война».

Для профессора Витольда мир раскололся надвое, как трещина, внезапно разверзшаяся под ногами. Одна половина — это жаркая, безмолвная пустыня, каменные слои материнской породы, ее окаменелости, терпеливо ждущие миллионы лет, чтобы рассказать свою историю. Другая — Рига. Рига в мае, утопающая в зелени каштанов. Его кабинет с видом на улицу Элизабетес. Стоящая на подоконнике герань, за которой ревностно ухаживала его дочь Катя. Его жена, Анна, зашивающая перед сном белую блузку, ее светлые волосы падают на щеку. Их квартира, пахнущая кофе, свежей выпечкой и старыми книгами. Это был мир уюта, порядка и тихого счастья, мир, где самое большое волнение — это защита диссертации или школьный выпускной дочери.

Теперь этот мир был отрезан. Отрезан огненной чертой фронта. Письма не доходили. Телеграммы возвращались. Он помнил, как метался тогда по лагерю. Седовласый, интеллигентный, всегда такой собранный, степенный ученый, он метался словно раненый зверь. Он пытался представить: куда они могли эвакуироваться? К родственникам в Псков? В глубь России? Но слухи, страшные, обрывочные, ползли о стремительном наступлении немцев, о котлах, об оккупации. А если не успели, если семья осталась в Риге? А там теперь фашисты! Что с ними будет, что с ними будет?

Месяцы шли. Он вернулся, его отозвали. Но не в Ленинград, куда перебрался его институт, а в прифронтовой город, превращенный в штаб. Он делал что-то полезное — консультировал по геологии рабочие проекты для строительства укреплений, но душа его была там, в неведомой тьме, поглотившей его семью. Он стал молчалив, суров, его лицо покрылось сеткой новых морщин.

И вот недавно, буквально два дня, когда он, пытаясь скрыться от немцев, добрался до своей двоюродной тетки Матрены в Сергиевское, он вдруг получил надежду. Зыбкую, трепещущую, но надежду, которая вернула его к жизни. Женщина сунула ему в руку крошечный, истрепанный клочок бумаги, сложенный в несколько раз. Клочок, который еще в 41-м году ей передал солдат, приезжавший на побывку после госпиталя. И все это время записка ждала Аристарха, потому что Матрена не знала, где его искать, не знала ни его адреса, ни адреса института.