Книга Трофей из преисподней, страница 101 – Александр Тамоников

А та переправа через вздувшуюся речку под огнем, когда Шелестов тащил на себе раненого разведчика и его автомат. Потом — знаменитые «три дня в болоте», где они прятались по шею в ледяной жиже, питаясь сырой картошкой, выкопанной на заброшенном поле. И тот миг, когда они, ободранные, голодные, грязные, но с добытыми сведениями, вышли к своим. Шелестов тогда, стоя на колене, закуривал последнюю мокрую беломорину, и его трясла мелкая дрожь от напряжения, но он улыбался своей коронной, кривой улыбкой: «Ну что, орлы, долетели». Все. Все живы. Задание выполнено.

И вот теперь он здесь. Долетел. Но не до конца.

— В Москву бы доложить, — тихо, без выражения, сказал Коган, машинально поправляя кобуру. — Время, Миша. Там ждут.

Сосновский кивнул, не отрывая взгляда от лица товарища. Доложить надо. Ценные сведения, добытые ценой этих потерь, ранений. А еще надо навестить Буторина. Он тоже в этом госпитале. Сообщить, это тоже главное, но и другое не менее главное сейчас было здесь. Навестить друга. Просто посидеть рядом. Чтобы он там, в темноте своего небытия, может быть, почувствовал: свои рядом. Они не бросили.

И тут взгляд Михаила упал на тумбочку. На старой потертой и уже почти не белой больничной прикроватной тумбочке с жестяной кружкой и казенной металлической миской стояла небольшая стеклянная баночка из-под горчицы. В ней несколько невзрачных, примятых полевых цветов. Тонкие стебельки с мелкими сиреневыми цветочками-звездочками и пара травинок. Они стояли в мутной воде, но казались самым драгоценным сокровищем в этом подвале.

Сосновский поднял глаза и увидел ее. Санитарку. Юную, хрупкую, в выцветшем, не по росту халате. Лицо — детское, испуганное и уставшее одновременно. Руки, перепачканные в йоде, нервно теребили край халата.

— Это ты? — сипло спросил Михаил, указав на баночку.

Девочка смущенно кивнула, губы ее задрожали.

— Он… он же командир, — прошептала она. — А за окном, в овраге, они росли… Подумала, может, будет… красивее.

«Красивее». В аду полностью разрушенного города, где красивым считалось просто выжить до вечера. Где понятие «красота» было стерто взрывами, как дома с лица земли.

Коган, всегда сдержанный и сухой, отвернулся и с силой сглотнул комок в горле, глядя в темноту подвала. Михаил посмотрел на баночку, потом на бледное, неподвижное лицо Шелестова, потом снова на цветы. Эта нелепая, эта наивная и эта самая человечная из возможных жертв. Дорогой подарок. Не от девочки командиру. От человека — человеку. От жизни — уходящей жизни. Это был не просто букет. Это был акт немыслимого, почти святого милосердия. Это была та самая Россия, которую они защищали, — не парадная, не идеологическая, а простая, душевная, умеющая найти красоту в самом сердце ада и подарить ее тому, кто в этом нуждается больше всех.

Михаил медленно поднялся. Его ладонь, грубая, с мозолями, легла на холодный лоб Шелестова.

— Держись, Максим Андреевич, — прошептал он. — Ты слышишь? Цветы тебе принесли. Красивые.

И ему показалось, что уголок бледных губ майора дрогнул. Всего на миг. Может, это была игра света от коптилки. А может, там, в глубине, где еще теплилось сознание, его кривая улыбка на миг ответила на этот тихий, цветущий привет из мира живых.