Книга Аничкина иколе, страница 41 – Евгения Якушина

— Возможно, – согласился Руднев. – И, дай Бог, чтобы так оно и оказалось. Но что, если всё-таки девочка шантажирует убийцу или похитителя?

Директриса вернулась за свой стол.

— Не знаю, господа! Как вы себе представляете разговор с девочкой?

— Я предлагаю блеф, – почувствовав, что Опросина поддается, Дмитрий Николаевич повёл разговор настойчивее. – Скажем Оболенской, что одна из учениц обвиняет её в шантаже, что жертва нажаловалась родителям, а те, в свою очередь, написали жалобу вам и в попечительский совет, и что единственный для неё способ избежать серьёзных неприятностей – рассказать нам всю правду. Чтобы объяснить наше присутствие при разговоре, скажите, что мы – ставленники попечительского совета. Если Оболенская шантажирует кого-то из воспитанниц, она признается и получит отличный урок на всю жизнь. Если же дело серьёзней, мы поймём это по её реакции, и тогда, Юлия Павловна, деликатничать смысла уже не будет. Вы согласны?

Опросина собралась уж было ответить положительно, но её перебило внезапное появление давешней воспитательницы.

— Юлия Павловна! – возбужденно воскликнула она. – Алексей Алексеевич куда-то пропал. Я нигде не могу его найти! А у него урок!

Руднев с Белецким обменялись напряжёнными взглядами. Опросина встала и слегка побледнела.

— Что значит «нигде не можете найти»? – спросила она натянуто.

— Совсем нигде, мадам! Я всю школу обежала. Даже в лазарет зашла. И Никифора отправила посмотреть в саду. Там тоже нет!

— Где его видели в последний раз? – вмешался Руднев.

— В зале, на репетиции, – ответила воспитательница, и Юлия Павловна кивком головы подтвердила её слова. – Он там фейерверк запускал.

— Фейерверк? В зале?

— Дмитрий Николаевич, мы ожидаем августейшую чету на Рождество и готовим праздник, – объяснила директриса. – В числе прочего, девочки исполняют фрагмент балета Щелкунчик. Тарануха отвечает за световые и прочие эффекты.

— Пойдемте, – велел Руднев.

Они пришли в большой актовый зал Голицынского дворца. После репетиции здесь еще ничего не успели убрать. Вдоль стен и по центру стояли ряды стульев, за сверкающим роялем громоздились хоровые станки, а в торце зала между колоннадой высились декорации, изображающие замок мышиного короля с башенками в виде головок сыра, флагами, похожими на крысиные хвосты, и гербом в виде злорадной коронованной крысы на воротах.

— Вот здесь коморка Алексея Алексеевича, – пояснила воспитательница, и толкнула дверцу примостившегося сбоку за колонной беленого домика из папье-маше без крыши и с прорезями в стенах.

В коморке было не развернуться из-за нагромождения всевозможных ламп, зеркал и каких-то рычагов, от которых к потолку тянулись верёвки.

— Наши постановки всегда отличаются особой красочностью, – не к месту похвасталась Юлия Павловна.

Руднев пропустил её замечание мимо ушей.

— Вы проигрывали Щелкунчика непосредственно перед самым окончанием репетиции, – спросил он.

— Да, вторую картину, сцену сражения, – ответила директриса. – В конце Алексей Алексеевич как раз запускал фейерверк. Не настоящий, конечно! Из блестящего конфетти.

Руднев прошёлся вдоль декорации, потом внезапно шагнул к воротам мышиного замка и резким движением распахнул их.

На полу, привалясь спиной к деревянной опоре, сидел мёртвый учитель физики. Горло его было перерезано, и весь он был залит кровью. На сверкающем паркете вокруг убитого тоже расплывалась огромная кровавая лужа, по стенам темнели кровавые брызги. Но самым чудовищным было не изобилие крови, а то, что изо рта Алексея Алексеевича был вытянут язык и приколот к груди его же собственной булавкой для галстука, которую он носил на старомодный манер.