Книга Яшмовый Ульгень. За седьмой печатью. Серия «Приключения Руднева», страница 35 – Евгения Якушина

Митенька закрыл глаза. Слёз не было, только мучительная боль сжала грудь тугим ободом, не давая вздохнуть.

— А Белецкий? – спросил он, не открывая глаз.

— С ним все хорошо, только пара рёбер сломаны и сотрясение. Он придёт к вам позже.

Митенька ничего не ответил. Ни тоски, ни горя он не чувствовал, казалось, душа его онемела. Зорин похлопал молодого человека по здоровой руке.

— Отдыхайте, Дмитрий Николаевич, – произнёс он уже с профессиональной докторской интонацией, – вам нужно набираться сил.

Физические силы и впрямь возвращались к Митеньке с каждым днём все больше, но душевный паралич его не отпускал.

Теперь, просыпаясь, он каждый раз обнаруживал подле себя Белецкого. О пожаре они не разговаривали, да и вообще говорил преимущественно Белецкий, а Митенька молчал. Когда скудные новости у Белецкого заканчивались, он начинал читать молодому человеку вслух.

Митенька испытывал по отношению к Белецкому тусклое раздражение. Почему тот не оставлял его в покое?! Митеньке хотелось просто остаться одному, закрыть глаза и раствориться в безграничном небытии, где не было кошмарных снов и постоянной ноющей боли. Но голос наставника немилосердно удерживал его в этом мучительном мире.

Наконец Митеньке сняли повязку.

Рука выглядела ужасно: кожа изуродована глубокими шрамами, пальцы скривились и едва двигались. Митеньке было всё равно. Лицо же Белецкого при виде изувеченной руки посерело и исказилось, словно от нестерпимой боли.

На следующей день он принес своему воспитаннику альбом и вложил в непослушные пальцы карандаш. Не то чтобы рисовать, даже просто зажать карандаш в руке у Митеньки не получалось, но Белецкий настаивал с тем же непоколебимым упорством, с которым когда-то заставлял малахольного мальчишку закалять тело постоянными упражнениями и ледяной водой.

Сопротивляться Митенька сил в себе не находил. Лишь однажды, вконец измотанный безрезультатными попытками провести ровную линию, он отшвырнул непослушный карандаш и потребовал прекратить его донимать, но Белецкий был безжалостен.

— Возьмите себя в руки, Дмитрий Николаевич! – резко прикрикнул он на своего подопечного. – Если хотите, чтобы подвижность пальцев вернулась, нужно тренироваться.

— С чего ты взял, что я этого хочу? – угрюмо огрызнулся Митенька, не глядя не Белецкого.

Тот осёкся, а через мгновение глухо произнес:

— Вы меня тоже ни о чём не спрашивали, когда из огня вытаскивали. Берите verflucht карандаш!

Митенька вздрогнул, закусил губу, но карандаш взял. Белецкий же нервно вскочил и стремительно вышел из палаты, хлопнув за собой дверью значительно громче, чем позволяли приличия.

В пустом больничном коридоре Белецкий уткнулся лбом в холодную стену и стоял так несколько минут, пока сердце не поутихло, а слезы не перестали жечь глаза. Ему-то казалось, что он свое отгоревал, когда хоронили Александру Михайловну и Софью Николаевну, да когда первые дни после трагедии сидел у постели Митеньки, исступленно молясь всем известным ему святым, православным и лютеранским, прося сохранить жизнь рабу божьему Димитрию.

Когда Митеньку наконец отпустили домой, ему уже удавалось делать наброски рваными, но вполне уверенными штрихами, а вернувшись в особняк на Пречистенке, он начал пробовать браться за кисть.

Воодушевленный успехами Митеньки, Белецкий принялся наседать на него ещё больше. Он возобновил уроки фехтования, занятия по стрельбе и гимнастику. Митенька, по своему обыкновению, особого рвения к атлетическим упражнения не проявлял, но был привычно усерден. Он все еще был замкнут и всячески избегал темы постигшей его утраты, однако время и регулярность занятий, казалось, потихоньку возвращали его к нормальной жизни.