Книга Не нищая жена, страница 247 – Денни Смит

Он перевел взгляд на мужчину и постарался запомнить его как можно лучше. Плотный, коренастый, бакенбарды, в которых уже пробивалась седина. Сюртук потертый, но добротный — небогато, но прилично. Такие лица легко теряются в толпе, на самой ярмарке мужчин с бакенбардами было не меньше двух десятков, но Джозеф постарался зацепиться за детали: родинка над левой бровью, пальцы в табачных пятнах, массивное серебряное кольцо на мизинце.

Мужчина стоял, почесывая затылок, глядя вслед убегающему баронету, потом пожал плечами и вернулся к своим знакомым, с которыми беседовал до этой встречи.

Джозеф откинулся в кресле, чувствуя, как в груди разливается что-то похожее на торжество. Ласселл испугался. Не разозлился, не оскорбился — именно испугался. Так пугаются люди, которые боятся, что их прошлое настигнет их в самый неподходящий момент. Так пугаются те, кому есть что скрывать.

«Элвин, — мысленно повторил он. — Кто же ты, черт возьми, такой, сэр Альберт Ласселл? И что ты скрываешь?»

Он поднял глаза. Донал уже стоял за его спиной, бесшумный и невозмутимый, как всегда.

— Донал, — позвал Джозеф, не повышая голоса.

— Сэр?

— Ты запомнил того мужчину? Который окликнул его?

— Так точно, сэр. Бакенбарды. Родинка над левой бровью. Кольцо на мизинце. Руки в табачных пятнах.

— Хорошо. А теперь найди Томаса. Срочно. Скажи, чтобы подошел ко мне. Потом покажи ему этого человека. И будь готов помочь мне уйти. Здесь делать больше нечего.

Донал кивнул и бесшумно растворился в толпе.

Джозеф остался один. Он закрыл глаза, делая вид, что дремлет, но в голове его лихорадочно крутились мысли. Элвин. Италия. Человек, который его узнал. И страх — настоящий, животный страх, который Ласселл не смог скрыть.

День постепенно клонился к вечеру, толпа начинала редеть. Джозеф отдал какое-то приказание Томасу, затем, чуть помедлив, кивнул в сторону мужчины с бакенбардами:

— Донал, покажи ему.

Донал запомнил. Он вообще запоминал все, что касалось людей, — лица, повадки, слабые места. За это ему и платили. А вот к Томасу он с первой минуты проникся неодобрением. Еще в дороге, когда они тряслись из Лондона в карете, этот молодой человек умудрился окончательно вывести его из себя, не сделав ровным счетом ничего особенного.

Просто говорил. Много. Заумными, книжными словами, которые сыпались из него, как горох из дырявого мешка. Пускал пыль в глаза. Старался казаться лучше, умнее, образованнее — будто Донал, бывший боксер, вышибала, а ныне телохранитель, не замечал этой дешевой игры. Он отчаянно пытался походить на хозяина, но куда там… Может быть лет через десять и то, если поумерит свою спесь.

Томас поправлял очки, вещал о каких-то экономических теориях, о контрактах, о высокой материях, и при этом смотрел на Донала так, словно перед ним сидел не живой человек. Ирландец. Неотесанный. Грубый. Ему, должно быть, казалось, что раз человек не может поддержать разговор о железнодорожных… Донал даже не знал, как назывались эти штуки, на которые Томас так любил ссылаться. Какие-то мудреные слова, от которых в голове шумело пуще, чем от доброго стакана виски. То ли обли... что-то, то ли еще как. Какая разница? Главное, что Томас сыпал ими так, будто желал подчеркнуть, что он умнее, и смотрел на Донала сверху вниз.