Книга Виват Елисавет!, страница 81 – Анна Христолюбова

Заваленный горой пыльных, мелко исписанных бумаг, о своём намерении поговорить с Ушаковым Матвей вспомнил лишь поздно вечером. Впрочем, Андрей Иванович в присутствии так и не появился.

«Ладно, — подумал Матвей, — завтра доложу…»

Однако ни на следующий день, ни позже Ушаков в канцелярию не являлся, проводя дни в Шлиссельбурге в обществе опального герцога.

* * *

— Бирон арестован?! — Филипп вытаращил на Алексея глаза.

— Прошлой ночью. Арестован и отправлен в Шлиссельбургскую крепость. Теперь правительницей и регентом при малолетнем императоре — Анна Леопольдовна, герцогиня Брауншвейгская.

— Вот это новость! За неё сто́ит выпить!

Филипп достал бутылку и налил в бокалы темно-рубиновую жидкость. Они чокнулись, Алексей пригубил вино.

— Но как? — Глаза Филиппа блестели. — После назначения его регентом, я полагал, он ещё много лет будет прыщом на гузне у всей России торчать.

— Бирон сам виноват — зарвался. Он и всегда-то замашлив был: без подношения на просителя и не взглянет, а нынче и вовсе решил, что стал царём всероссийским и ему всё дозволено. Говорят, на Анну с Антоном, как на холопов орал, только что по щекам не лупил. И при всяком случае грозился, что вышлет их в Брауншвейг. Этак себя держать можно, коли у тебя приверженцев легион. У Бирона же кроме лизоруков, что вокруг лестились, никого. Ни в армии, ни в гвардии. Даже измайловцы[2] — и те против него, даром, что через одного курляндцы. Так что Миних легко всё провернул. Говорят, охрана бироновская к нему едва не с лобзаниями кинулась, когда они в дом к герцогу пожаловали.

— И что теперь?

— Бирон в крепости. Ждёт суда. Памятуя об участи Артемия Волынского[3] и его конфидентов, полагаю, многие слёзы Бирону сполна отольются.

— А ты? — Филипп быстро взглянул на Алексея.

— Я? Я присягал нынче Анне Леопольдовне. Знаешь, не оставляет меня мысль, что теперь я стану клятвопреступником. — Алексей вздохнул.

— Но ты ведь и прежде присягу преступал, и тебя это не смущало. Ты же присягал в своё время Анне Иоанновне? И Бирону…

— Анне я не присягал. Я же так и не аттестовался в академии. Соответственно, ни чина не было, ни присяги. А Бирону… тут меня совесть и вовсе не мучила. Кабы не Анна с Бироном и их порядки, не оказался бы я тем, кем теперь являюсь… А младенец Иоанн и герцогиня Анна мне никакого зла не сделали…

— Значит, ты не оставил всё ж таки свои крамольные устремления?

— Я между двух огней, Филипп… — Алексей тяжело вздохнул. — С одной стороны, новая власть меня ничем пока не обидела. Возможно, если Анне челобитную подать, всё и так разрешится. Говорят, она мягкохарактерна и благосердна… А с другой… Мне небезразлично, что станется с Елизаветой Петровной… коли ей будет грозить опасность, я не смогу блюсти нейтралитетство. Я обязан жизнью Алексею Розуму. При дворе его зовут Разумовским, верно, считается, что этак благозвучнее. Знаешь, — Алексей смутился, стесняясь собственной сентиментальности, — он её очень любит. Не надышится прямо. И я обязан сделать всё, что в моих скромных силах, чтобы она не угодила в беду… Это мой долг благодарности.

Тут Алексей вдруг хлопнул себя ладонью по лбу.

— Позабыл совсем… — Он расстегнул ворот камзола, вытянул из-за пазухи немного смятую бумагу и протянул Филиппу.

— Что это? — удивился тот.