Книга Босс и мать-одиночка в разводе, страница 38 – Арина Арская

— Здравствуйте, Марго, — говорю я. — Ой, я забыла запереть дверь…

Время замедлилось, растянулось в напряженной паузе. Марго замерла в дверях.

Я физически чувствую, как от нее исходят волны ненависти. Они бьют в меня, горячие и едкие, и по телу бегут противоречивые мурашки — часть от страха, часть от какого-то дикого, первобытного азарта.

Марго сейчас шикарна.

Этот алый шелк, эти высоченные шпильки, от которых ноги кажутся бесконечными, и эти губы, горящие той же дерзкой краской, что и платье.

Она — не юная нимфетка, нет. Марго — та самая королевская красота, требующая восхищения.

И сейчас эта красота очень разгневана.

Ее глаза, кажется, сейчас вспыхнут демоническим огнем. Я сглатываю. Что же я наделала?

— Ге-ерман… — шипит сквозь крепко сжатые зубы.

Она щурится на него, и весь ее вид — обвинение.

А он… О, этот бородатый циник! Его руки все еще лежат на моей пояснице. Теплые, тяжелые, удивительно уютные. Он не отпускает. Не отталкивает меня. Его ладони словно вросли в меня, и сквозь ткань пиджака я чувствую их жар.

И я понимаю — отскакивать от него сейчас, оправдываться — глупо, жалко и ниже моего достоинства.

Да и не хочу я. Этот поцелуй… Боже правый, этот поцелуй. Я за всю свою жизнь ни разу так не целовалась. Так откровенно, так безнадежно, вкладывая в него всю себя — всю накопленную страсть, всю тоску, всю энергию, что копилась годами.

И надо сказать, я, оказывается, женщина горячая. И пылкая. Очень.

Так что… нет, я ни о чем не жалею. И мне совсем не стыдно. Ни перед ней, ни перед ним, ни перед самой собой.

— Марго, милая, — голос Германа слегка хриплый. — Ты забыла, что прежде чем врываться, в дверь положено стучать.

Он вновь самодоволен, но теперь я улавливаю и другое — легкую растерянность, спрятанную глубоко. Очень глубоко, но я ее коснулась.

Его тело… его горячее, мощное тело, прижатое ко мне секунду назад, давало самые явные и неоспоримые доказательства того, что самодовольный «пирожочек» испытал самое что ни на есть мужское волнение.

— Ты… мой муж! — опять срывается на крик Марго, и это звучит так, будто она выплевывает собственное сердце.

Она делает несколько резких шагов вглубь кабинета, ее каблуки яростно стучат по паркету.

Я неосознанно вздрагиваю, готовясь к тому, что эта разъяренная фурия кинется на меня с кулаками, устроит ту самую некрасивую женскую драку, о которой с таким презрением говорил Герман — с визгом, царапаньем и вырыванием волос.

И вот тут его объятия слабеют. Он медленно, почти бесшумно выходит вперед, пряча меня за своей широкой спиной.

У него срабатывает тот самый мужской инстинкт — закрыть собой, защитить.

— Бывший муж, Марго, — тихо, но неумолимо напоминает он.

Лицо Марго заливается багровыми пятнами гнева. Алый цвет платья играет теперь против нее — теперь она не похожа на грозную королеву, нет… она похожа на злой, вытянутый, перезрелый помидор.

От этого нелепого сравнения меня вдруг распирает нервный смех. Я издаю короткий, похожий на чихание, звук и в ужасе прикрываю рот ладонью, зажмуриваясь. Черт, черт, черт! Теперь точно прибьет. Выпотрошит.

— Я… я… — Марго начинает задыхаться, ее грудь вздымается, как у загнанной гончей. Глаза горят лихорадочным, нездоровым блеском. — Я ненавижу тебя, Герман! Ненавижу!