Книга Босс и мать-одиночка в разводе, страница 92 – Арина Арская

— Ложись, — повторяю я, указывая взглядом на застеленную кровать.

Герман недоумённо моргает. Он явно не понимает, что за странную игру я затеяла. Он вскидывает бровь, ожидая продолжения банкета. Я опять снисходительно вздыхаю, будто уставшая мать, и прохожу мимо него к кровати. Он резко хватает меня за запястье. Его пальцы горячие и цепкие.

Я останавливаюсь и строго, без улыбки, смотрю на него.

— Отпусти.

Он повинуется, разжимая пальцы, и растерянно бормочет:

— Танюша, что ты от меня хочешь?

Я подхожу к кровати, откидываю одеяло, разворачиваюсь к нему, отступаю на шаг и вновь, как сержант на плацу, командую:

— Ложись.

— Да ты у меня диктаторша, — хмыкает Герман, но в его глазах уже нет прежней уверенности. — Ну хорошо, давай сыграем сначала в твою игру. — Он улыбается шире, пытаясь вернуть себе утерянные позиции. — Но учти, потом я побуду диктатором.

Я в ответ лишь терпеливо киваю, как кивают капризному ребенку, который вот-вот уснёт. Он садится на край кровати, пружины под ним жалобно скрипнут. Он поднимает на меня взгляд — уставший, вопрошающий.

— Ложись, — говорю я в третий раз, и в моём голосе уже звучит не приказ, а мягкое, но неумолимое убеждение.

Он с обречённым видом валится на спину. Я накрываю его одеялом с головой, а потом оттягиваю край до самого подбородка, как делала Сашке, когда он был маленьким. Наклоняюсь над ним, чувствуя, как от него пахнет дорогим парфюмом, смешанным с запахом котлет, и шепчу ему прямо в ухо:

— А теперь закрывай глаза.

Герман, прежде чем подчиниться, смотрит на меня сквозь прищуренные веки, пытаясь разгадать мой замысел. Но силы уже покидают его. Он с глубочайшим, почти стонущим выдохом закрывает глаза. Я выжидаю несколько секунд, наблюдая, как его лицо начинает расслабляться.

— А теперь спи, — приказываю я тихо.

Он глубоко выдыхает, переворачивается набок, прячет ладони под подушку, елозит колючей бородатой щекой по прохладной хлопковой наволочке и делает ещё один глубокий, утробный вдох.

— Божечки, — выдыхает он, и на его губах расплывается блаженная, детская улыбка. — Теперь я понял тебя… Хитро, Танюша… Хитро… Обезвредила…

И буквально за секунду его дыхание становится ровным и тяжёлым. Он ныряет в дремоту.

Я стою над ним несколько мгновений, поправляю одеяло на его могучих плечах, сглаживая складки. Затем на цыпочках, стараясь не скрипеть половицами, двигаюсь к двери.

— Танюша... — сквозь сон, густым, почти неразборчивым шёпотом, произносит он.

Я замираю у порога, положив руку на холодную металлическую ручку.

— После такого я теперь точно женюсь на тебе.

Я обхватываю ручку покрепче, чувствуя, как по моим губам расползается улыбка, и так же шёпотом отвечаю в полумрак комнаты:

— Ну, если я пустила тебя в мою кровать, то, вероятно, я готова, чтобы ты на мне женился.

— Мне так хорошо... Очень давно не было... — бормочет он уже почти без сознания и окончательно проваливается в сон, издавая тихий, довольный вздох.

Я бесшумно прикрываю за собой дверь, и в коридоре, прислонившись к стене, меня ждёт Юлька. На её лице — смесь любопытства и умиления.

— Уложила? — шепотом спрашивает она.

— Да, уложила, — выдыхаю я, чувствуя, как с плеч спадает всё напряжение. — Пришлось чуток повоевать.

— Мам... — Юля делает ко мне шаг. А потом она внезапно крепко обнимает меня, прижимаясь щекой к моему плечу, и горестно шепчет: — Папа такой дурак, что потерял тебя. Ты же такая у нас хорошая.