Книга Босс и мать-одиночка в разводе, страница 95 – Арина Арская

Вот прямо сейчас. Мой.

Я совершенно не хочу, чтобы Герман проснулся, оделся и покинул меня. Пусть лучше так и спит, как большой, теплый медведь, заняв две трети кровати.

— Танюшка, — хрипло и сонно шепчет Герман. — Коварная ты моя ведьма.

Он неуклюже подползает ко мне, не открывая глаз, распахивает одеяло и в следующую секунду накрывает меня своими тёплыми, тяжелыми объятиями. Зарывается лицом в мои волосы.

Я жмурюсь от удовольствия.

— Это было очень подло — кинуть меня на кровать и усыпить, — хмыкает он, и его смех вибрирует где-то у меня в груди… — У меня ведь были совершенно другие намерения.

— Герман Иванович, — серьезно отвечаю я, а сама не могу сдержать улыбки, — мы уже в том возрасте, когда хороший, крепкий сон превыше всех прочих намерений.

— Я бы с тобой, конечно, поспорил, — он обнимает меня крепче, прижимается ко мне всем телом, от макушки до пят, и я тону в этом тепле, — но мне нечем крыть. Этот сон был самым сладким из всех.

— Я знаю толк в сладких снах, — самодовольно отвечаю я.

За окном тихо проезжает машина, луч фар скользит по потолку и исчезает.

— Что-то такая тишина, — хрипит Герман. Его губы касаются моей шеи, легкие, едва ощутимые. Я вздрагиваю, и по коже бегут мурашки. — Неужели мы одни?

— Твой Аркаша и моя Юля сейчас выгуливают Бусю и Казанову. А Макар забрал Сашку. Повёл его в кино. Они давно договаривались сходить на какой-то вечерний ужастик, — вздыхаю. — Опять будут смотреть какую-то кровищу.

— То есть мы одни? — недоверчиво шепчет Герман, и его голос становится глубже, бархатнее, обволакивающим.

Все его тело будто моментально наливается жаром, становится обжигающе горячим. Я медленно выдыхаю, сглатываю внезапно подступивший комок волнения, закрываю глаза и разрешаю себе сегодня рискнуть.

— Да. Мы одни. На пару часов — точно.

Я вздрагиваю снова, когда его тёплая, шершавая ладонь ныряет ко мне под футболку. Она скользит по моему боку, неторопливо, почти лениво, огибая ребра, и я чувствую, как под ее прикосновением загорается кожа. Дыхание срывается, и я шумно выдыхаю.

— Не бойся, Танюша, — его выдох обжигает мое ухо, губы касаются мочки. — Я буду с тобой нежным. Я помню, что у тебя… очень давно не было мужчины.

Его рука скользит еще чуть выше, выше, и вот его пальцы уже лежат под грудью, и это прикосновение, полное такого трепетного ожидания, заставляет мое сердце колотиться как сумасшедшее.

— Ты сейчас для меня сама невинность, — шепчет он, и в его голосе нет насмешки, есть лишь какая-то новая, непривычная нежность. — Я помню, что мужика у тебя давно не было.

И я понимаю, что он прав. Заново открываю себя мужчине. И мне вновь волнительно и страшно.

Он не торопится. Его поцелуи — это не нападение, а исследование. Мягкие, вопрошающие губы находят мои веки, виски, уголки губ. Он целует меня, как целуют что-то хрупкое и бесценное, боясь повредить. Каждое прикосновение его губ — это слово, которое я понимаю без перевода.

“Я здесь”. “Ты моя”. “Ты прекрасна”. “Я твой”.

Я позволяю моим рукам обнять Германа. Позволяю себе утонуть в этом медленном, бесконечном потоке нежности.

Он снимает с меня футболку, и его пальцы скользят по коже, не спеша, запоминая каждую родинку, каждый изгиб. Я чувствую себя не просто желанной. Я чувствую себя сокровищем, которое наконец-то нашли и сейчас бережно обнажают.