Книга Босс и мать-одиночка в разводе, страница 97 – Арина Арская

Она тяжело, с кряхтением, садится на деревянную ступеньку, поправляет на плечах свой теплый, толстый кардиган из бежевой шерсти и берет Бусю на руки. Укладывает ее, как младенца, на колени и начинает осторожно, профессионально прощупывать ее раздувшееся пузо.

Герман тем временем, смахнув пыль с помидора о ткань своей рубашки, впивается в него зубами. Раздается сочный хруст. По его бороде стекает капля сока.

— Ого, — говорит он, отрываясь от помидора, и смотрит на меня в искреннем удивлении. — Вкусно. — Он протягивает мне недоеденный томат. — На, попробуй. Вот какие помидоры-то должны быть.

Я послушно забираю помидор и откусываю. Кисло-сладкая мякоть взрывается во рту, насыщенный, настоящий вкус позднего августа.

Я не знаю, в чем секрет маминых помидоров. Возможно, в ее бесконечной любви и заботе, а возможно, в составе почвы, которую она десятилетиями удобряет какой-то своей секретной смесью.

— Я твоей маме точно нравлюсь, да? — наклоняется ко мне Герман и шепчет прямо в ухо, отчего по спине бегут мурашки. — Может, мы зря приехали?

— Да подожди ты, — фыркаю я, чувствуя, как от его близости снова теплеет где-то под сердцем. — Мама сейчас озабочена состоянием Буси, а не тобой. Расслабься.

— Ты вот скажи мне, — мама переводит на меня сердитый взгляд, не прекращая поглаживать живот Буси. — Ты куда смотрела? Как могла такое допустить? Ей нельзя в таком возрасте рожать, ты это понимаешь? Сердце не выдержит.

— Мама, я не виновата! — оправдываюсь я, разводя руками. — С ней Сашка гулял, она от него сбежала! Если честно, я вообще не думала, что в таком… э… преклонном возрасте собаки еще могут… ну, ты поняла.

Мама на меня смотрит с немым разочарованием, поджимает тонкие губы и молчит. Мне становится неловко. Тишину нарушает Казанова. Он один раз коротко гавкает и тут же замолкает, когда мама бросает на него убийственный взгляд. Пес послушно плюхается на попу, поджав хвост. Мама вновь смотрит на меня. И чего-то ждет.

— Почему она на тебя так смотрит? — тихо спрашивает Герман.

— Не знаю, — пожимаю я плечами и, набравшись смелости, громко обращаюсь к маме, — мама, мы приехали знакомиться. Вот. Давай знакомиться.

— Ты, наверное, и про себя тоже не подумала, — мама прищуривается еще сильнее, ее глаза становятся просто щелочками, — что тоже могла залететь.

— Мам! — беззаботно хмыкаю я, делаю к ней шаг и в сердцах откусываю еще кусок помидора. Прожевываю и бубню, — Я просто привезла Германа, чтобы познакомить тебя с ним. И только! Без всяких внезапных новостей, — смеюсь я и отмахиваюсь от нее, — вроде того, что я беременна. Да не тот у меня уже возраст, чтобы переживать о таком!

Герман позади меня напряженно молчит. Я чувствую его взгляд на своем затылке. А мама, аккуратно придерживая у груди посапывающую Бусю, поднимается со ступеньки и медленно подходит ко мне. По пути она бросает взгляд на Казанову, который тут же заваливается на спину, показывая ей свой черный, лоснящийся живот в немой мольбе о пощаде.

— Танюш, ты вот вроде троих детей родила, — мама клонит голову набок, ее внимательные, как у птицы, глаза выискивают что-то на моем лице. — А как была дурой, так и осталась дурой.

Придерживая одной рукой Бусю, как мохнатого младенца, она вдруг протягивает свободную ладонь к моей шее. Ее прохладные, шершавые пальцы скользят по коже, касаются ключицы и замирают.