Книга Босс перевоспитанию (не) подлежит, страница 80 – Арина Арская

Поднимаюсь на крыльцо.

И тут боковым зрением замечаю на детской площадке знакомую угловатую фигуру.

Тёмная толстовка с огромным принтом, накинутый на голову капюшон, руки в карманах. Он сидит на скамейке у песочницы и смотрит прямо перед собой. Один и это Славик.

Глава 47. Вот пусть и ищут

А Славик тут что забыл? Нет, наверное, показалось. Поднимаюсь на ещё одну ступеньку и оглядываюсь.

Нет. Это точно он: худой, взъерошенный и потерянный.

Я тяжело вздыхаю. В груди что-то ёкает. То ли сочувствие, то ли раздражение, то ли глупое материнское чувство, которое просыпается, когда видишь брошенного котёнка. Ну, Славик, конечно, очень злой и упрямый котёнок.

Перехватываю сумку поудобнее. Спускаюсь с крыльца.

Перехожу дорогу.

Славик медленно поворачивает голову в мою сторону. Бледное лицо кривится, а потом губы упрямо поджимаются.

Сажусь рядом. Я такая жалостливая, что меня это саму бесит.

— Ты что тут забыл, Слава? — спрашиваю тихо.

Он смотрит на меня исподлобья. Натягивает капюшон ещё ниже.

— Гуляю.

— Что значит — гуляю? — приподнимаю бровь.

— То и значит, — фыркает он. — Гуляю, значит, гуляю.

Я слышу в его голосе не только подростковую дерзость. Там ещё растерянность, обида и детская беспомощность.

Кладу сумку на колени, заглядываю в его сердитое лицо.

— Почему именно здесь гуляешь? Ты живёшь на другом конце Москвы.

Он передёргивает плечами.

— Ну, просто захотелось.

— Слава.

Молчит. Только пинает носком кроссовки камешек. Тот отлетает в сторону, стукается о бордюр.

— Сначала у себя погулял, — бурчит он наконец. — Потом сел на метро. Потом на автобус. Туда-сюда...

Шмыгает носом.

— И тут оказался. Сам не понял и уже устал гулять, блин.

Я жду продолжения. Он трёт переносицу, прячет руки в карманы.

— Просто папа и мама дома, — цедит сквозь зубы.

Следует длинная и напряжённая пауза.

— В общем, папа сказал пойти погулять, — голос его становится тише, злее. — Вот я и гуляю.

Хмыкаю.

Понятно. Руслан решил повеселиться с Викусей после моих провокаций и бессовестно выгнал родного сына, чтобы тот не мешал ему сбрасывать напряжение с бывшей женой.

Какой заботливый отец.

— И долго ты так гуляешь? — спрашиваю. — Долго?

Славик скрещивает руки на груди. Молчит. Только желваки играют на скулах.

Я смотрю на его худое лицо, на тёмные круги под глазами, на то, как он сутулится, будто пытается стать меньше, незаметнее.

— Голодный? — тихо уточняю я.

Он отворачивается. Взмахивает рукой, будто отгоняет назойливую муху.

— Нормально всё. Ща пойду дальше гулять.

И вдруг у него громко и предательски урчит живот. Славик замирает. Я вижу, как он в капюшоне краснее.

— Конечно, голодный, — вздыхаю я.

Он не отвечает.

— То есть тебя, голодного, выгнали из дома? — Издаю короткий и горький смешок.

— Ну, выходит, что так, — бормочет Славик и поправляет капюшон.

Сижу несколько секунд. Смотрю на вечереющее небо и потом поднимаюсь. Делаю несколько шагов в сторону подъезда. Оглядываюсь.

Славик смотрит на меня. В его глазах горит недоверие и какая-то детская, почти жалкая надежда.

— Пошли, — говорю я. — Накормлю тебя.

Он вздрагивает. Скидывает капюшон, и в летних сумерках его лицо кажется совсем бледным, почти прозрачным. Хочется его обнять и к себе прижать.

— Что? — переспрашивает он хрипло.