Книга Предатель. Я желаю тебе счастья с другой, страница 29 – Арина Арская

До рта осталось несколько миллиметров, и я уже размыкаю губы, но пальцы слабеют, и я роняю ложку.

Капли тыквенного пюре летят во все стороны, и я с рыком бессилия в попытке вновь схватить скользкую ложку, неуклюже смахиваю слабой рукой тарелку с пюре и мясным суфле из индейки на кафельный пол. Звон осколков, пюре растягивается на белом кафеле уродливыми полосами, а суфле разваливается на куски.

В этот момент отчаяния для меня перестает существовать весь мир, кроме моей никчемности и дрожащих рук, которые не могут даже ложку удержать.

Я никогда не встану на ноги, и мои руки никогда не станут вновь сильными и ловкими.

Наверное, я должна была все-таки умереть, и мое пробуждение — лишь насмешка злой реальности.

— Ты специально… — перевожу взгляд на Михаила, который подливает молчаливой Оксане апельсинового сока.

— Ничего особенного не случилось, — отвечает он невозмутимо, — Римма сейчас уберет.

— Ты специально, — повторяю я, — ты знал… ты все это продумал, чтобы наши дети увидели меня такой…

Да, это его хитрый план. Дети увидят, какая никчемная, разочаруются во мне и выберут жизнь со здоровым и сильным папулей.

Какой продуманный мерзавец.

— Мам, — Костя откладвает вилку и хмурится на меня, — все хорошо, — встает, — я сейчас я все уберу…

— Нет! — повышаю я голос, глядя на Михаила, который вскидывает бровь, — он нанял для этого специального человека за большие деньги, чтобы я никому не была в тягость.

— Садись, милый, — в столовую заходит Римма и семенит к столу, — мама права, это мои обязанности. Сейчас я тут быстро пошуршу.

Костик медленно садится и бегло, с большим напряжением смотрит на Михаила.

Ждет, что папа сейчас разрулит ситуацию, разрядит обстановку и найдет нужные слова, которые успокоят меня, но что бы он сейчас ни сказал, я все восприму, как угрозу и оскорбление.

Это несправедливо.

Если бы дети знали причину моей злости и раздражения, то они бы перестали видеть в папочке ангела с белыми крылышками, но мне нельзя рубить сейчас правду, потому что тогда Михаил потеряет даже последние крохи приличия.

‘Он меня уничтожит и у меня не будет счастливой солнечной жизни с детками.

Да, план выстоять, реабилиторваться и подняться на ноги смелой и решительной красавицей в больнице казался мне простой и достижимой целью, а сейчас я понимаю — я погорячилась.

И Михаил понимал, что я в жопе, и прекрасно осознавал, что мои угрозы являются ‚лишь глупым бравированием слабой и отчаянной женщины. Он знал, что я в любом из возможных вариантов я проиграю. Поэтому он был уверен так в своих силах.

— Дыши, — Михаил не отводит от меня взгляда, — это всего лишь обычная вспышка гнева. Вдох и выдох. Это нормально. Ребят расслабляемся.

Ненавижу.

Как же я его ненавижу, и ненавижу я его именно за то, что он хороший отец и за его ответственность передо мной, как больной матерью его детей.

Я четко осознаю, что с другим мужчиной я бы, возможно, просто умерла. Другой бы мог утонуть в любви ко мне, страхе, отчаянии и слабости, и не нашел бы хирурга, которому организовал перелет из другой страны, проживание и не договорился бы с клиникой об операции.

Именно его нелюбовь ко мне, как к женщине, позволила ему действовать с холодной головой и не терять силы при моих вспышках боли, криках и слезах. Не терять упрямство в жутких буднях с больной истощенной женой, которую ждет смерть.