Книга Предатель. Я желаю тебе счастья с другой, страница 32 – Арина Арская

— Потому что мне там не место, — тихо отвечаю я, с трудом сдерживая слезы, которые уже начинаю разъедать глаза. — Ты это не понимаешь? Там чужие люди!

— И ты здесь, Надя, — Михаил переводит на меня строгий взгляд, — среди родных.

Ты дома.

— Ты ведь специально сейчас сказал о реабилитационном центре, да? — меня начинает трясти, — чтобы вложить в голову наших детей, что от меня можно избавиться?

Я похожа на свою бабушку, которая в старческой деменции винила всех вокруг, что они хотят от нее избавиться и упечь в психушку. Даже истерические нотки в голосе у меня те же.

— Мам, — Костя не отводит от меня настороженного взгляда, — мы тебя ждали домой. Мы не хотим от тебя избавляться. Зачем ты такое говоришь?

— Милые, мы же с вами говорили, что маме будет сложно…

— Правда?! — перебиваю Михаилу. — Сложно?! Да что ты знаешь?! Да что ты знаешь о моем сложно? О моем больно?! О моем страшно?!

Оксана прижимает к ушам ладони и крепко зажмуривается:

— Не ругайтесь… не надо…

— Надя, все же… сделай вдох и выдох, — говорит Михаил спокойно, но я все равно слышу нотки звенящей стали. — Это твое правило было, милая, что за столом мы забываем о ссорах и конфликтах. И я знаю, что тебе сложно и больно, Надя, но я стараюсь. Правда, стараюсь, — его голос становится ниже и тверже, — но ты не хочешь этого понимать.

— Ты хотел моей смерти…

Вот тут Костик не выдерживает. Встает из-за стола, кинув на меня опасливый взгляд, берет за руку Оксану и спешно уводит за собой:

— Идем. Ты же хотела поиграть в мою новую приставку. Вот и поиграешь.

— Правда, можно? — Оксана недоверчиво смотрит на него. — И ты мне поставишь ту игру с монстрами рогатыми?

— Тихо, — Костя понижает голос до шепота. — Тебе же в такое еще играть нельзя.

— Да тебе так-то тоже нельзя, — говорит вслед Михаил.

Костя оглядывается:

— А ты ничего не слышал, — Костя оглядывается у двери. — Я ничего такого не говорил.

— Ладно, — милостиво соглашается Михаил, — я ничего не слышал.

— Хватит играть хорошего папочку, — шиплю я в его сторону, когда дети выходят из столовой, — что ты устроил?

Михаил переводит на меня невозмутимый взгляд, медленно моргает и тяжело вздыхает, намекая, что я начинаю его подбешивать.

— Я ничего не начинал, Надя, — смотрит на меня в упор. — Это ты. Все — ты. Для чего ты вернулась домой? Для скандалов? Для того, чтобы детей пугать? Чтобы детей настраивать против меня?

Мне становится тяжело дышать. Выдохи и вдохи сбиваются, и Михаил это видит, но не кидается ко мне, чтобы приложить кислородную маску к лицу.

— Ты хочешь, чтобы я стал для тебя врагом, Надя? — он щурится. — Чтобы я перестал видеть в тебе женщину, которую когда-то любил, и чтобы я потерял к тебе уважение?

Вдохи все короче и короче.

— Давай я популярно тебе объясню, — он встает и неторопливо подходит ко мне.

Наклоняется и щурится, — ты остаешься тут на моих правилах, а мои правила простые. Ты перестаешь истерить, берешь себя в руки, как бы тебе больно и обидно ни было. Тут всем уже очень давно больно, обидно и тяжело. Хочешь верещать, хочешь кричать и плакать, что жизнь несправедлива, то, может, тебе еще рано быть рядом с детьми, которым нужна не слабая и сопливая истеричка, а мать.

— Не смей. — задыхаюсь.

— Завтра у тебя еще встреча с психиатром, — Михаил всматривается в глаза. — Пусть он оценит твое состояние. Ты меня начала серьезно беспокоить, дорогая, — подхватывает кислородную маску с крючка подлокотника и прижимает к моему лицу, — а теперь… глубокий вдох и выдох.