Книга Предатель. Я желаю тебе счастья с другой, страница 34 – Арина Арская

— Я рядом, Миша, пусть и ненадолго.

— Римма, это ты? — напряженно спрашивает Михаил, и выдергивает меня из горько-слащавых, как дикий паслен, фантазий. — Ты с Надей?

Ну да. Видеть жену после милого и шаловливого разговора с любовницей не хочется. Наверное, это даже противно до тошноты смотреть на тощую, бледную каланчу в кресле-коляске.

— Конечно, с Надей, — говорю громко и отчетливо, — К твоему большому разочарованию.

Я, кажется, слышу его утомленный вздох, но через несколько секунд дверь открывается передо мной.

— Здравствуй, Надюш, — смотрит на меня сверху вниз и натянуто улыбается, вскинув руку в сторону массивного дубового стола, — прошу. Я, кстати, все равно хотел с тобой поговорить, ведь у тебя был сегодня важный день.

Отходит в сторону, и Римма аккуратно вкатывает меня в кабинет, в котором у нас однажды случилась дикая, страстная близость. На этом самом столе. Я крепко, зажмуриваюсь и чувствую, как краснею, потому что воспоминание всплыло слишком яркое и подробное. Я даже почувствовала на шее влажные и горячие поцелуи-засосы, которые я потом прятала под шарфиками.

— Что с тобой? — спрашивает Михаил.

Риммы уже нет в кабинете, а мой муж садится в кресло за стол, на котором, как выражаются некоторые, драл меня, озверев от внезапной похоти, что захватила его, когда я вошла в его кабинет голая и невозмутимая с чашечкой кофе. Дети были у бабушки с дедушкой, и я решила, что можно подразнить мужа, который опять засел за свои бумаги.

— Надя, — Михаил хмурится.

— Я хочу, чтобы ты выкинул этот стол, — сдавленно говорю я. — Как ты можешь за ним сидеть и… ворковать со своей новой любовью? Тебе не стыдно перед ней? У тебя совсем совести нет?

Михаил недоуменно приподнимает бровь и озадаченно спрашивает без тени насмешки или снисхождения:

— А стол тебе чем не угодил?

Он реально не понимает, о чем я сейчас возмущаюсь. Забыл? Моя болезнь и кома стерли из его памяти то, что я была для него привлекательна, что он жаждал со мной близости и что эта близость между нами была яркой и очень активной?

Я краснею пуще прежнего и молчу.

Да, он забыл.

Я действительно перестала быть для него женщиной.

— Я тебя не понимаю, — Михаил хмурится на меня, — и ты опять злишься.

Ловлю себя на мысли, что он сейчас ведет со мной диалог, как с капризной больной дочерью, которая впадает в уныние, но не как с женой.

— Так, — он встает и отходит к книжному шкафу, — я попытаюсь тебя понять.

Задумчиво смотрит на стол, потирает подбородок, растерянно вскинув брови, и устало вздыхает.

Забыл. Потому что та часть жизни, в которой мы наслаждались друг другом, давно ушла из нашей семьи, и остался лишь долг, тоска, страх и жалость.

— Неважно, Миш, — сглатываю.

Кидает на меня беглый взгляд, а затем вновь на стол. Хмурится, и через пару секунд его брови опять приподнимаются.

Черт, кажется, вспомнил, потому что он переводит на меня взгляд, в котором нет привычного для него раздражения, но есть тень изумления.

У меня начинают гореть уши.

— Вот ты про что, — заявляет Михаил и возвращается за стол.

— Да твою ж дивизию, — отворачиваю лицо в сторону окна и сердито поджимаю губы.

Михаил откидывается на спинку кресла, покачивается в нем, глядя на меня с толикой мужского замешательства, которое просыпается тогда, когда женщина проявляет излишнее кокетства, и говорит: