Книга Бывший муж. Ты забыл, как любил меня, страница 51 – Арина Арская

Сбежит. Обязательно сбежит, эта тряпка. Я внутри ликую и злорадствую.

Мои слова — "плохая мать", "плохая жена" — попали точно в цель, в самое ее нутро.

Я вывела её из равновесия. Выбила почву из-под ног. Теперь она там, наверху, давится слезами или рвёт в клочья бумажное полотенце. Одна. Где ей и место.

Она и должна быть одна.

Но тревожный червяк подгрызает мой женский триумф.

Слава.

Он сидит рядом, неподвижный камень. Его взгляд — не на имениннице Катюше, не на Артуре, который пытается запихнуть в рот целую горсть черники, не на мне.

Его взгляд прилип к пустому проёму двери, где скрылась Карина. Напряжение исходит от него волнами, почти осязаемыми.

Он не здесь. Он там, с ней.

Я прижимаюсь к его плечу сильнее, поглаживая тёмную шерсть пиджака на груди, пытаясь вернуть его внимание, его тепло.

Беру кувшин. Рука дрожит. Наливаю ему апельсинового сока. Сладковато-кислый запах бьёт в нос. — Может, хочешь ещё чего-нибудь перекусить, милый? — мой голос звучит неестественно высоко, слащаво, как у плохой актрисы. Заглядываю в его профиль, ловлю его взгляд, пытаюсь утопить в своей заботе, любви. — Или тебе просто воды?

Он медленно поворачивает голову. Его глаза скользят по моему лицу — тёмные, непроницаемые. Ни тени ответной ласки. Только глубокая озабоченность и… отстраненность. Он не видит меня. — Нет, — глухо отвечает он и вновь смотрит в проём.

Злоба вспыхивает во мне мгновенно, горячей волной, сжигая остатки сладкой маски.

Я получила пощёчину! Я должна быть в центре его внимания! Я его жена, мать его сына, та, кто вынесла его взбалмошных старших отпрысков! А он? Он беспокоится о той, которая бросила их! Которая сейчас, как всегда, сбегает от проблем!

Мои ногти впиваются в ладони под столом. Боль острая, ясная. Хорошая боль.

— Ох, Карину-то я что-то беспокоюсь, — тяжко вздыхает Марина Петровна, свекровь. Она делает глоток воды, стакан дрожит в её руке. — Бледная какая-то сегодня, будто больная. Нехорошо. — Она переводит встревоженный взгляд на маму Карины, сидящую напротив. — Может, тебе, как матери, сходить, проведать? А?

Прежде чем та опомнится, вскакивает Гриша. Его стул с грохотом отъезжает назад. — Я пойду, — говорит он резко, почти грубо. Глаза — серо-голубые мечутся. — Видимо, я что-то опять лишнее ляпнул…

Мгновение на раздумье. Я вскидываю голову, натягиваю на лицо слабую, извиняющуюся улыбку. Голос делаю тихим, виноватым, дрожащим — идеальная жертва, благородно признающая свою вспыльчивость. — Мы с ней… на кухне немного повздорили, — признаюсь, опуская глаза. Играю в чистосердечие. — Я… я вспылила. Сказала Карине грубости. Очень глупо. Должно быть, она обиделась. Ужасно сожалею.

Я медленно встаю, отодвигая стул. Движения плавные, полные показного раскаяния. — Я пойду. Объяснюсь. Извинюсь. Скажу, что совсем не злюсь…

Эта сладкая полуправда должна успокоить сыновей, выставить меня в выгодном свете перед всеми: вот она, Маша, признала свою горячность, готова мириться!

Пусть видят моё "великодушие".

А в голове — только одно: Пусть Карина опять сорвётся. Пусть орет. Пусть показывает своё истинное лицо. Пусть Слава увидит, какая она истеричка на самом деле!

Но не успеваю я сделать и шага, как сильная рука хватает меня за запястье. Железная хватка. Слава резко тянет меня вниз, заставляя грубо плюхнуться на стул. Больно. — Хватит, — его голос низкий. Все замолкают. Даже Катя затихает с кусочком пирога в руке. — Вы уже «говорили», Маш. Не надо ее опять провоцировать.