Книга Олигарх и отчаянная разведенка, страница 66 – Арина Арская

Его зрачки расширены. Широко. Будто он… пьян. Но он трезв. Совершенно трезв.

И по лёгкому, едва заметному румянцу на скулах, по той самой пульсирующей венке на виске, что теперь бьётся чаще, по напряжённым мышцам его шеи, вырисовывающимся под расстёгнутым воротником рубашки я понимаю. Понимаю всё.

Марк возбуждён. Не злостью. Не яростью. Возбуждён как мужчина.

И похоже, что Марк тоже сам сейчас обескуражен своей реакцией на моё присутствие, на мои голые ноги.

В общем, мы смотрим друг на друга сейчас как два ошалевших подростка, которых неожиданно столкнули в тёмный угол на школьной дискотеке. Только вот нам уже очень и очень давно не по пятнадцать. Нам сорок пять и пятьдесят. И этот внезапный, непрошенный заряд напряжения между нами кажется одновременно смешным, нелепым и… невероятно острым.

Мы удивлены. Растеряны. Обезоружены этой искрой, что проскочила между нами вопреки здравому смыслу.

Я не в его вкусе. Я слишком простая неудачница.

Он не в моем вкусе. Он грубый эгоистичный мужлан

Я мягко разжимаю пальцы на его запястье. Прячу руку за спину, будто она обожглась. В горле пересохло.

— Извините, Марк Валентинович, — шепчу я и отступаю на шаг, нащупывая каблуком край ковра.

Он в ответ лишь прищуривается. Стоит и смотрит на меня. Молча. Секунду. Две.

Наконец, он делает шаг назад, крепко сжимает ручку двери кабинета. Его костяшки белеют. И он хрипло, сдавленно говорит:

— Натали… Скажите мне. Если бы вы оказались на месте Анны… то как бы вы поступили?

— Если бы… я была в вас влюблена? А вы… — я делаю вынужденную паузу, чтобы сделать вдох-выдох. Голос становится ещё тише, — воспользовался мной? и послу у нас родилась дочь?

Я смотрю прямо в его тёмные, почти чёрные сейчас глаза. Он не шутит. Он действительно спрашивает о том, что я озвучила. Ждёт ответа.

— Я бы тоже ничего не сказала, — тихо, но честно отвечаю я. Сердце ноет от этой исповеди. — Тоже скрыла бы и исчезла бы из вашей жизни.

— И взяла бы деньги у моей матери? — глухо уточняет Марк Валентинович.

Я не отвожу взгляда.

— Если бы они понадобились для лечения моей мамы… да. Взяла бы. Это же мама. Тут уже не до гордости.

Марк глухо хмыкает — звук, полный горечи и затоенного сожаления о прошлом. Отводит взгляд, смотрит на стену.

— Да и я сам тоже был хорош, — произносит он так тихо, что я почти читаю по губам. — Я же знал… как появляются дети. — Он опять усмехается, — и предпочёл сделать вид, что той ночи… не было.

— А вы… — мой голос звучит глухо, с неожиданными нотами женского, чужого отчаяния. — Хоть что-то испытывали к Анне? Она вам нравилась? Или…

— Нет, — резко качает головой Марк. — Ничего не испытывал. Ничего не чувствовал. — Его голос становится ещё тише, глубже, срывается в хриплый выдох. — Я её просто использовал. Вот и всё.

— Это очень грустно, — шепчу я и сглатываю подступивший к горлу ком обиды за Аню.

— Как есть, — бросает Марк Валентинович, отворачивается и уже хочет зайти в кабинет, затеряться в своём привычном одиночестве за дубовым столом.

Но вновь медлит. Оборачивается на меня через плечо. Его профиль в свете из кабинета кажется резким, усталым и… бесконечно одиноким.

— Завтра, — говорит он, и голос его снова обретает привычные строгие, начальственные нотки, но в них теперь слышится уступка. — Вы можете отвезти их к Анне. На три часа. Всё общение — под вашим контролем. После — отчитаетесь. Лично.