Книга После развода. Мы не сберегли нашу любовь, страница 10 – Арина Арская

БАМ!

Он бьет ногой в дверь. Грохот оглушает, эхом раскатывается по маленькой ванной, сотрясает стены. Я вздрагиваю всем телом, сердце колотится где-то в горле, перехватывая дыхание. Слышу его сдавленные всхлипы, яростное шарканье ног по полу, еще один удар, слабее — тык.

Затем — быстрые, удаляющиеся шаги. Затихают в коридоре.

Я сижу, пригвожденная к холодной крышке унитаза. Ладони снова на лице. Дышу. Просто дышу, через силу. В перебинтованном пальцу пульсирует боль, напоминая о разбитом чайнике. О разбитой жизни. О моей слабости и никчемности.

Медленно, как будто двигаюсь сквозь густую смолу, я поднимаюсь на ноги и опускаю глаза. Мой взгляд падает на аккуратный рядок на кафеле. На пятнадцать белых полосок, которые сейчас вынесут мне приговор.

И первая… Самая первая в ряду… На ее контрольной зоне, еще едва заметно, но уже неоспоримо, проступает тонкая-тонкая розовая полосочка.

Я все же всхлипываю, прижимаю ладонь ко рту и приваливаюсь к кафельной стене, а после сползаю по ледяной стене вниз на пол.

— Минерва? — раздается натянутый голос моего мужа Демида.

Я сажусь обратно на унитаз, не в силах стоять на ногах.

Три удара костяшек по косяку.

Сухие, тяжёлые, как по гробу.

Тук. Тук. Тук.

Звук эхом отдаётся в моих висках, смешиваясь с гудящей тишиной ванной и бешеным стуком сердца.

Я отрываю взгляд от тестов на беременность, от пятнадцати приговоров, выложенных на холодном кафеле бортика раковины.

Ноги ватные, подкашиваются, когда я пытаюсь встать с ледяной крышки унитаза. Опираюсь ладонями о холодную плитку стены, оставляя на ней влажные отпечатки.

Один шаг. Второй. Третий. Кажется, прошла километр. Воздух в легких колючий, как ледяная пыль.

Глубокий вдох. Резкий выдох, срывающийся на полпути.

Собираю последние крохи силы, всю ярость, весь стыд, всю ледяную пустоту — и поворачиваю защелку замка. Скрип металла режет тишину.

Дверь открывается, и передо мной — Демид. Не мой муж. Чужой.

Его лицо врезается в сознание в мельчайших деталях, которые навсегда останутся в душе кровавым шрамом.

Запомни. Запомни навсегда это лицо.

Этот момент чистого женского отчаяния.

Скулы Демида заострились. Челюсть напряжена до предела, выдвинута вперед, будто он стискивает зубами невыносимую правду.

Губы — тонкая, бескровная черта, исчезнувшая в привычной мягкости. Лоб пересечен глубокими бороздами морщин — четыре резкие линии, будто вырезанные ножом.

Карие глаза, которые я когда-то называла медовыми, теперь — угольки черного льда. Ни капли тепла, ни искры жалости. Только мрак, решимость.

Запах его — незнакомый, горьковатый, смесь дорогого одеколона, пота и едкого стресса.

Этот портрет Демида навсегда в моей памяти.

Я молча отступаю в сторону, прижимаясь к косяку. Пространство ванной кажется крошечной клеткой. Он проходит мимо меня, не глядя, не касаясь.

Запах его усиливается — теперь в нем отчетливая нота горкого адреналина, пробивающаяся сквозь одеколон.

Демид останавливается перед раковиной. Замирает. Спина прямая, неестественно напряженная. Его взгляд падает на ряд белых пластиковых палочек. На тонкие розовые двойные полосочки, проступившие на каждой.

Тишина давит, звенит в ушах. Слышно, как тяжело, с присвистом, он втягивает воздух через нос. Выдыхает — долгим, дрожащим потоком. Закрывает глаза. Веки сомкнуты плотно, будто пытается сдержать боль, стереть увиденное. Мышцы на висках пульсируют. Две секунды. Три. Он открывает глаза. Снова смотрит на полоски. Снова. Убеждается. Его пальцы сжимаются в кулаки, костяшки белеют.