Книга После развода. Мы не сберегли нашу любовь, страница 35 – Арина Арская

С другой стороны улицы доносится сирена скорой помощи.

А на Ваню страшно смотреть.

Раньше это был позитивный, крепенький мужичок с доброй, всегда сытой улыбкой и румяными щеками.

Сейчас передо мной стоял кто-то другой. Совсем не Ваня. Он осунулся, будто его изнутри выели. Щеки впали, обнажив скулы, а в волосах, всегда таких ухоженных, теперь явно больше седины, чем было всего пару месяцев назад.

Он нервно, судорожно скребёт неопрятными ногтями щеку, покрытую колючей седой щетиной, и пытается слабо, виновато улыбнуться. Получается кривая, болезненная гримаса, от которой сжимается сердце.

— Привет, Мина.

И одет он несуразно. Мятые брюки, рубашка под грубым серым джемпером ему явно не по размеру — висит мешком, а рукава слишком длинные, почти закрывают пальцы.

Сам джемпер, когда-то сидевший идеально, теперь на нем болтается, будто сшитый на великана. Зрелище жалкое, отчаявшееся. Сразу видно — мужик одинокий, на грани. Словно он вот-вот или свалится замертво, или пойдет топиться в ближайшей реке.

И во мне вспыхивает та самая женская жалость, сердобольность, которая так часто толкает нас, женщин в возрасте, подбирать бездомных кошек и… сломленных мужчин.

Мы всегда хотим их починить, отмыть, привести в чувство.

И сейчас во мне просыпается это навязчивое, почти материнское желание — хоть как-то поддержать его, этого опустившегося Ваню. Ведь в его потерянном взгляде я с ужасом вижу и свое отражение. Ту же пустоту. То же отчаяние. Ту же боль от предательства самых близких.

Я делаю шаг назад, отходя от калитки, и делаю слабый, приглашающий жест рукой.

— Проходи, Вань.

Он перешагивает через порог, делает неуверенный шаг ко мне. От него горьковатым одеколоном.

— Я как-то внезапно зашёл… — его голос хриплый, глухой. — Я случайно… тебе не мешаю?

Я качаю головой, заставляю уголки губ подняться в натянутой, неестественной улыбке и стараюсь, чтобы мой голос звучал легче, чем есть на самом деле.

— Ты меня не отвлекаешь, — даже пытаюсь пошутить, но шутка выходит плоской и несмешной. — Я сейчас, наоборот, рада незваным гостям, как одинокая бабулька. В доме слишком тихо. И пусто.

Иван мрачно кивает, понимающе, и медленно, словно каждый шаг дается ему с огромным усилием, плетется по дорожке к дому. Гравий шуршит под его шагами.

Я провожаю его взглядом, и жалость накатывает новой, горькой волной. Раньше на всех наших семейных сборищах он был главным шутником, душой компании. Его смех заглушал все, а сейчас от того человека не осталось и следа.

Альбина уничтожила его.

У крыльца он останавливается и оглядывается на меня, а я замираю в нескольких шагах от него. Хмурится, и его взгляд становится каким-то острым, пронзительным.

— Я слышал… что ты все-таки подписала документы? На развод с Демидом.

Я лишь киваю. Коротко и слабо. Новый порыв ветра заныривает под кардиган, и я вся сжимаюсь от холода, который идет не снаружи, а изнутри.

Иван тяжело вздыхает, и в его голосе звучит хриплое, искреннее осуждение.

— Совести у него нет… Разводиться с беременной женой.

Я пожимаю плечами, смотря куда-то мимо него, на оголенные ветви яблони.

— Он был готов оставаться в браке. Формально. Это я… я решила его отпустить. Отпустить к любимой женщине. Не быть для него врагом. Не держать его из упрямства.