Книга Тень Элларии, страница 124 – Джулия Фокс

Кузнец положил на стол увесистый кошель, значительно превышающий нашу обычную плату.

— Берите, — прохрипел он. — Это меньшее, что я могу отдать за её жизнь.

Ноа не стал спорить.

Следом принесли мальчика в лихорадке. Мать прижимала его к себе крепко, боясь выпустить остатки жизни. Кожа ребенка пылала… Я едва коснулась его лба и тут же отдёрнула руку. В этот раз Ноа работал дольше. Свет в его ладонях становился всё плотнее и прозрачнее, растворяясь в теле мальчика.

После этого он долго молчал. Вечером он сидел у окна гостиницы, неподвижно глядя на степь за чертой города. Небо над Асадалем окрасилось в багровый, и ветер гнал сухую траву бесконечными волнами, принося запах пыли и остывающего камня.

— Ты тратишь слишком много, — сказала я тихо, подходя к нему со спины.

Он не обернулся, продолжая изучать горизонт.

— Это неприятно, но безопаснее, чем брать.

Я понимала его без лишних объяснений. Поглощать чужое было для него естественным процессом, который давал прирост мощи и укреплял его. Отдавать же значило истончаться, слой за слоем лишаясь накопленного.

— Тебе стоит отдохнуть.

Ноа наконец повернулся, и я увидела в его глазах глубокую, въевшуюся усталость, перемешанную с холодным упрямством.

— Я обязан быть достаточно сильным.

В этих словах исчез прежний вызов, остался лишь сухой и безжалостный расчёт. Он не мог позволить себе слабость ни перед своим прошлым, ни перед планами, которые строил в тишине.

Я замечала, как после каждого дня работы его лицо бледнеет, а в глазах залегает тяжелая тень, пожирающая живой блеск. Иногда ночью он просыпался от резкого толчка, замирая и прислушиваясь к темноте.

* * *

Однажды мы добрались до большого степного города Самар-Хана с широкими площадями, выжженными солнцем, низкими домами из светлой глины и шумным рынком. Город жил: он дышал, перекатывался голосами, вспыхивал смехом и спорами, звенел монетами и скрипел телегами. Пыль поднималась лёгкими облаками и оседала на коже тонкой золотистой вуалью. Здесь пахло острыми, терпкими специями, сушёным мясом и горячим маслом.

Люди говорили громче, чем в горах, смеялись чаще, жестикулировали свободно, не подозревая о существовании придворной сдержанности. Никто не шептался. Никто не прятал взгляд. Это поражало меня сильнее, чем архитектура или одежда. Здесь жизнь текла открыто, на поверхности, без вуали.

Я остановилась у прилавка с тканями. Они свисали с перекладины длинными волнами: алые, лазурные, песочные, густо-зелёные, с вышивкой золотой нитью. Узоры напоминали переплетения ветра и травы, линии дорог, которые мы уже проехали, изгибы рек, над которыми я склонялась с альбомом. Я перебирала ткань пальцами, ощущая её прохладу и мягкость, и вдруг почувствовала, как внутри поднимается вопрос… Давний, упрямый, не дающий покоя.

Я больше не могла молчать.

— Почему ты другой? — спросила я, всё ещё глядя на узор.

Ноа стоял рядом, но его внимание было не на товаре. Он наблюдал за толпой — не рассеянно, а сосредоточенно, вычленяя в этом хаосе невидимый порядок.

— В каком смысле? — спросил он спокойно.

Я повернулась к нему.

— Ты видишь больше. Чувствуешь больше. Даже когда молчишь, ты как будто слушаешь что-то, чего нет для остальных. Ты не просто смотришь на людей — ты… читаешь их. И иногда мне кажется, что ты наполовину здесь, а наполовину — в ином месте.