Книга Пленница судьбы, страница 85 – Элиан Вайс

— Не придется, — она обняла его в ответ, зарываясь пальцами в его волосы на затылке, прижимая его голову к себе. — Я никуда не уйду от тебя, Даркейн. Никогда.

Они стояли в этом пустом, пыльном коридоре, среди отзвуков былой ярости, обнявшись так, словно пытались врасти друг в друга. Солнце било в высокое витражное окно, и потоки золотого света, смешиваясь с его клубящейся тьмой, падали на них, окутывая непроницаемым, сияющим коконом. Внутри Арии зарождалась новая жизнь. Их маленький наследник, зачатый во тьме, но теперь согретый светом. Но самое главное — внутри них обоих разрасталась, пуская корни в самое сердце, некая новая субстанция.

То, что было сильнее любой магии. Сильнее долга. Сильнее векового страха. Любовь. И в этот раз — окончательная. Бесповоротная. Та, что останется с ними даже тогда, когда погаснут звезды и рухнут королевства.

Навсегда.

Ночь не была ей союзницей. Ночь была равнодушным свидетелем, затянутым в бархат и усеянным колкими булавками звезд. Ария не кралась. Те, кто крадутся, сгибают спину, вжимают голову в плечи, боятся собственной тени. Она же шла, расправив плечи, как осужденный на эшафот, который решил, что палач не увидит его страха. Каждый шаг звенел в тишине каменного коридора, и ей казалось, что этот звон разносится по всему замку, долетая до самых дальних покоев, где он, Даркейн, сейчас, возможно, поворачивает голову во сне, чувствуя, как рвется натянутая между ними струна.

Позвоночник Арии был стальным стержнем, вбитым в тело, а зубы сжимали не ткань — они сжимали крик. Тот самый крик, что зрел в груди две недели, с того самого утра, когда она, проснувшись, впервые не почувствовала привычной тошноты, а вместо этого ощутила нечто иное. Звенящую, кристальную тишину в теле, посреди которой билась крошечная, но оглушительно громкая точка жизни. Новая вселенная зарождалась под ее сердцем, а она не могла сказать об этом ни слова. Узел в руке был жалок — смена белья, щетка для волос, книга стихов, которую она украла из библиотеки Даркейна в первый месяц плена. Ничего ценного. Только память.

Две недели. Четырнадцать дней и четырнадцать ночей, слившихся в одну бесконечную пытку близостью. Каждое утро он уходил на Совет, оставляя в постели вмятину своего тела и запах — дымный, терпкий, с нотками старой магии и металла. Каждую ночь он возвращался молча, сбрасывал одежду на пол и тянул к ней руки. Требовательно, жадно, отчаянно. Он брал ее так, будто пытался выпить до дна, будто в ней скрывалась единственная влага, способная утолить его тысячелетнюю жажду. Он шептал ее имя, вдалбливая свое желание в ее податливое тело, его пальцы оставляли синяки — метки собственника, — а наутро эти синяки расцветали под кожей фиолетовыми бутонами. Она терпела. Она принимала его всего — с тьмой, с холодом, с этой звериной, пугающей нежностью, которая просыпалась в нем только на грани сна и яви. Но стоило ей однажды, уткнувшись носом в ямку между его ключиц, прошептать: «А что будет дальше?» — как он окаменел.

Это не было резкое движение. Нет, хуже. Он просто перестал быть теплым. Мышцы под ее щекой превратились в гранит, дыхание выровнялось, став механическим. «Ты получишь золото и свободу, — произнес он голосом, лишенным всякой интонации, голосом статуи. — Это было условие». Слова упали между ними, как ледяные осколки, и Ария услышала, как с хрустом ломается что-то невидимое. То хрупкое, почти прозрачное, что они, сами того не желая, выращивали в темноте спальни. Она тогда промолчала, проглотив обиду. Но в ту же ночь, глядя на его спящее, расслабленное лицо, в котором исчезла вся жестокость дневного короля, она поняла: больше не услышит этих слов. Никогда.