Книга Поместье для Вдовы, или Это моя дочь, Дракон!, страница 163 – Рика Лав

Я не плакала сразу. Сидела рядом с её телом на мокрой траве, держала её за руку и просто смотрела на её лицо, на котором застыла улыбка — последняя, успокоенная улыбка.

А потом, когда до меня дошло — по-настоящему дошло, что она мертва, что она не проснётся, что я больше никогда не услышу её голоса, — я завыла.

Долго и безутешно. Животным воем, который вырывался откуда-то из глубины, из самых недр детской души.

Соседи пытались оттащить меня, утешить, но я вырывалась, билась, царапалась, кусалась. Цеплялась за прабабушку, за её холодную руку, за подол ночной рубашки.

А потом просто обессилела. Свернулась калачиком рядом с ней, прижалась к её боку и замолчала. Не плакала больше. Просто лежала неподвижно, уставившись в одну точку, пока не приехали врачи из районной больницы и не оттащили меня от остывающего тела силой, вколов что-то успокоительное, от чего всё поплыло и растворилось в темноте.

— МИКЭЛЬ! Микэль, очнись! Ты меня слышишь⁈

Голос Мары, громкий и отчаянный, пробил пелену воспоминаний, вырвал меня из прошлого обратно в настоящее, но не полностью — образы продолжали мелькать перед глазами, накладываясь на реальность, превращая всё в кошмарный, двойной, искажённый мир.

Телега резко затормозила, и я едва не вылетела через борт, но удержалась, вцепившись в край деревянной доски так, что занозы впились в ладони.

Вокруг — хаос.

Люди бегали во всех направлениях, словно потревоженный муравейник. Мужчины таскали вёдра с водой, выстраиваясь цепочкой от колодца к пожарищу. Женщины прижимали к себе одеяла, причитая и молясь вполголоса. Кто-то орал команды охрипшим голосом.

А впереди, в нескольких десятках метров — горело.

Приют горел ярким, всепожирающим пламенем, вырывающимся из окон, как языки дракона, лижущим стены, взбирающимся на крышу, которая уже частично обрушилась, и балки торчали из огня, как чёрные обугленные кости.

Дым поднимался густым столбом, застилая звёзды, превращая ночное небо в багровый костёр.

Я соскочила с телеги, не замечая, как ноги коснулись земли, не чувствуя удара, не слыша окликов. В голове билась только одна мысль, пульсирующая в такт бешеному сердцебиению, заглушающая всё остальное:

Вытащить. Вытащить детей. Вытащить всех. Я должна. Должна успеть.

Баба Лида успела. Я тоже успею.

Побежала вперёд, но юбки путались под ногами, длинные юбки, цеплялись за щиколотки, грозили свалить меня лицом в грязь. Схватила подол обеими руками, задрала юбки выше колен, не думая о приличиях, о том, что открыла ноги почти до бёдер, что все видят.

Какая разница? Какое это имеет значение, когда там, в огне, умирают дети?

Где-то позади раздался удивлённый, почти шокированный оклик Пирта:

— Леди Микэль! Ваше платье! Остановитесь! Что вы…

Но я не слушала. Не слышала. Бежала вперёд, и мир раздваивался перед глазами — два пожара накладывались друг на друга, сливались в один кошмарный, пульсирующий образ.

Бабушкин дом, пылающий в ночи.

Приют, горящий здесь и сейчас.

Её голос, последний, затухающий:

— Хорошо, что вытащить… успела…

Её последняя слезинка, скатившаяся по закопчённой щеке.

Её рука, выпадающая из моей.

Пробежала мимо группы женщин, мимо цепочки мужчин, передающих вёдра. Пробежала мимо кого-то, кто окликал меня по имени — голос знакомый, но я не могла остановиться, не могла даже повернуть голову.