Книга Ненужная жена дракона. Колокольня его лживых клятв, страница 99 – Лилия Тимолаева

Я смотрела на неё, и впервые за всё время Кассара попала не в мою гордость, не в боль от соперницы, не в страх перед Палатой.

Она попала в ту самую трещину, которую я не хотела называть надеждой.

— Вы боитесь не за меня, — сказала я. — Вы боитесь, что если он сам признает правду, вам больше нечем будет удержать его рядом.

Кассара улыбнулась.

Улыбка вышла бледной.

— Возможно. А возможно, я единственная достаточно жестока, чтобы сказать вам то, чего ваши новые союзники не скажут. Последняя клятва не вернёт вам любовь. Она только покажет, кто именно её похоронил.

Она повернулась к карете.

Я стояла на ступени и чувствовала, как в ладони, где больше не было кольца, осталась пустая тяжесть.

Перед отъездом Кассара оглянулась.

— Подумайте, Таисса. Иногда победа — это просто другое имя для окончательной потери.

Карета уехала.

За моей спиной появилась Сава.

— Что она сказала?

Я смотрела на дорогу, где ещё держалась пыль от колёс.

— Правду, которую хотела использовать как ложь.

Сава не стала спрашивать дальше.

А колокольня над нами молчала.

И именно это молчание оказалось страшнее звона.

Глава 11. Зал, где больше нельзя было лгать

Молчание колокольни шло за мной до самого Северного зала.

Я думала, что после всех этих дней привыкну к её голосу и к её тишине тоже. К гулу камня под ладонью, к дрожанию лент, к тому, как старые колокола отвечают там, где люди слишком долго выбирали удобные слова. Но после разговора с Кассарой башня молчала иначе. Не как место, которое не знает ответа. Как место, которое ответ уже дало и теперь ждёт, выдержу ли я его без чужой подсказки.

«Иногда победа — это просто другое имя для окончательной потери».

Кассара сказала это, уезжая, и я ненавидела её за точность. Она пришла не просить, не угрожать, не оправдываться. Она пришла положить мне в руки страх, который я и так несла. Если Дарион сегодня признает правду перед всеми, он разрушит не только ложь Брана. Он разрушит тот последний, упрямый угол моей памяти, где ещё жил мужчина, который когда-то обещал мне место рядом.

Пока правда была спрятана, можно было злиться на обман. На подделку, на Палату, на Кассару, на Брана. Можно было думать: если бы Дарион знал, он поступил бы иначе. Если бы услышал, если бы увидел, если бы не поверил чужой бумаге. Последняя лента сняла с меня это утешение.

Он мог спросить.

Он мог прийти.

Он мог открыть дверь.

Он не сделал этого.

И сегодня должен был сказать это сам.

Я стояла в комнате хранителя перед столом, где Сава разложила доказательства в порядке, который она называла «так, чтобы даже Палата не смогла сделать вид, что у бумаги нет памяти». Городской протокол лежал в защитной обложке. Рядом — копия палатовского отчёта с поддельной подписью. Отдельно — реестр доступа к делу, где стояла отметка рода Норт. В маленьком мешочке с красной нитью лежал браслет Кассары. В другом — обломки ночных печатей молчания. Последняя открытая лента не покидала верхний ярус, но Оринт спустил с неё тонкий оттиск на узкую полосу ткани, где светились две строки: моя и Дариона.

Я выбираю не тень и не власть рядом со мной, а голос, который буду слышать даже тогда, когда он спорит со мной.

Я войду рядом, если рядом будет значить не милость, а право. И если однажды ты забудешь это, я не стану молчать ради твоего рода.