Книга Дневники фаворитки, страница 141 – Татьяна Абалова

Донна внезапно проснулась среди ночи. Села, уставившись пустыми глазами на бледный лик Карха, поднесла ладонь к груди. Сердце колотилось с перебоями, словно чья-то рука обхватила его и, балуясь, то сжимала, не давая пробиться крови, то милостиво отпускала. Королева хватала ртом воздух, но его отчего-то было так мало, что кружилась голова.

И вдруг отпустило. Тук-тук-тук — сердце забилось ровно, будто и не было того всплеска, что замутил разум.

— Гванера больше нет, — произнесла Донна потрескавшимися губами. Громко всхлипнула, но вместо того, чтобы удариться в горе, с облегчением выдохнула.

— Гванера больше нет! — она поднялась и закружилась, расставив руки точно крылья.

— Гванера больше не-е-ет! — закричала, заливаясь смехом.

Донне было легко. Так легко, что окажись руки на самом деле крыльями, она бы взлетела.

— Ваше Величество, что-то случилось? — в покои заглянула Улься. Верная наперсница, почти подруга, прошедшая бок о бок со своей королевой все испытания. Еще девчонкой отправившаяся с такой же юной невестой короля Таллена во враждебную Дамарию и так и оставшуюся рядом. Не вышедшую замуж, не познавшую радость материнства, но сумевшую помочь Донне, ничего не чувствующей на первых порах к Дрейгу, полюбить младенчика всей душой.

— Я свободна, слышишь, милая Улься, я свободна!

Королева подлетела к фрейлине, обхватила ее за полные плечи, прижала к себе.

— Послушай, как бьется мое сердце…

Леди Ульрисия приложила ухо к груди Донны, которая была намного выше подруги.

— Да, вроде, как всегда.

— Нет, ты не понимаешь! Раньше оно билось «буххх-буххх-буххх», будто кто-то молотом стучал по дереву, а теперь там звенят серебряные молоточки: «дон-дон-дон»!

— Чудная вы нынче, миледи! Уж и не помню, когда в последний раз улыбались! — хоть и учили Ульсю правильным словам и обхождению, даже назначили первой фрейлиной, а она осталась верна деревенским корням. Но именно это было приятно Донне Велирийской. Истерзанная душа требовала простоты. Изящества и напыщенности хватало при дворе, и тошнило уже от высокопарных слов, которыми, по разумению придворных, следовало сыпать при королеве. Она терпела. Ох, как же долго она терпела!

Не стала Донна говорить о своих предчувствиях. Пусть все идет свои чередом. Пока никто ничего не знает, она полностью, без оглядки на мины, которые вскоре станут скорбными, отдастся свободе. Сегодня никому не покажется странным, что королева смеется. Утром она пойдет к Дрейгу, послушает его стихи, которые он напишет, мучимый предчувствиями любви. Плохие стихи, с дурной рифмой, но Донна будет его хвалить и радоваться вместе с сыном.

Сейчас Донна еще может смеяться и… и даже петь, не будучи осужденной за неподобающее скорбящей сестры поведение.

— Собирайся!

— Куда? Ночь на дворе!

— В сад пойдем! Там хорошо! Воздух вольный, звезды в пруд смотрятся.

— Так там же лягушки поют. И комары звенят.

— А и пусть поют. Я тоже петь хочу. Знаешь, я когда-то пела. И говорили, неплохо пела.

— Кто же вам после петь не велел?

— Не хочу говорить о плохом. Сейчас хочу только о хорошем.

* * *

Впервые Донна увидела Таллена, тогда еще Дамарского принца, на войне. Он обманул ожидания короля вражеской страны и повел свои отряды не через узкое горлышко ущелья, где его поджидали, а через заснеженный хребет. Спустившись в самом неожиданном месте, он отсек шатер главнокомандующего от его войск и едва не захватил короля и его сыновей в плен.