Книга Кто вы, профессор Верещагин 2, страница 17 – Татьяна Матуш

— Пожалуйте, — сказала она. — Прошу проследовать за мной. Матушка игуменья, по счастью, сейчас свободна.

Мы зашагали мимо огорода, к двухэтажному каменному корпусу с зацветшими окнами. Смородин косился на меня с невольным уважением, смешанным с ужасом от названной цифры.

Монахиня приоткрыла тяжелую дверь, пропуская нас в прохладные сени, пахнущие воском и кирпичной сыростью.

— Обождите здесь одну минуту, — сказала она и скрылась за дверью.

Мы остались стоять в полумраке. Из-за стены доносились тихие голоса. Прошла не минута, а меньше. Дверь распахнулась.

— Матушка игуменья вас примет, — объявила монахиня, и отступила, пропуская нас вперед.

Способ сработал безотказно. Двери, закрытые для простых путников, распахнулись для нас. Дело было не в деньгах как таковых, а в языке, который здесь понимали: язык серьезных намерений и дел, а не праздного любопытства. И этот язык, как оказалось, говорил громче любой рекомендательной записки.

А не маловато ли я себе оставил от экспроприации? Может, зря я намудрил со Смородиным? Может, все было проще и бумажный ключ мог открыть и двери гостиной Трубецких? Интересно, дать взятку князю это совсем зашквар, или вполне в берегах, зависит от взятки? Например, жизнь единственной дочери — за знакомство с ней, прокатит?

…Нет, — подсказало мне что-то внутри. И не надейся. Это старое дворянство, принципы, возведенные в абсолют. Воспитание в парадигме, где честь — это жизнь, а жизнь — только возможность эту честь реализовать или потерять.

Достаточно было внимательно почитать дневник Ксении, в том числе и то, что было написано между строк: как любую благородную девицу, ее начали готовить к смерти лет с пяти. Не к виселице, как декабристов, конечно. Её готовили к гостиной, к родам и к браку по расчету. И для этого требовалось железобетонное «выученное равнодушие».

Как достигалось? Голодом — девочке систематически недодавали еды: «постный день», траур, что-то ты округляться стала… Холод — спальню топили до восьми градусов, считалось — достаточно. Умывание холодной водой. Ее не били по телу, ее били по лицу и учили держать это лицо любой ценой, даже если внутри все горит.

Как воспитывали ее папА? Еще жестче.

…Его не били — его ломали. Но ломали так, чтобы стал сталью. Чтобы в семнадцать лет, когда сверстники еще боятся темноты, он уже умел не моргнуть, глядя в дуло. Чтобы слово, данное в пустой комнате, значило больше, чем контракт, заверенный нотариусом.

И теперь ты, Ангел, в Бога душу мать, хочешь прийти к такому отцу и сказать: «Я спасу вашу дочь. Дайте мне шанс быть с ней».

Он посмотрит на тебя. Вежливо, спокойно, чуть склонив голову. И ты поймешь: он не слышит предложения. Он слышит оскорбление.

Потому что жизнь его дочери — не товар. Потому что знакомство с ней — не награда. Потому что он всю жизнь строил крепость из правил, где честь — несущая стена, а ты предлагаешь вынуть один кирпич за плату.

Он умрет — и не возьмет. Она умрет — и не позволит ему взять. Это не гордость. Это порода. Та самая страшная свобода людей, которым нечего терять, кроме права смотреть себе в глаза.

И вот что самое горькое, попавший ты человек: ты знаешь, что она погибнет. Ты держишь в руках ключ от всех дверей — знание, технологии, будущее. Но их двери открываются только изнутри. И никогда — за взятку.