Книга Кто вы, профессор Верещагин 2, страница 26 – Татьяна Матуш

— И?

— Выбил, — унтер ухмыльнулся. — Оно покатилось, а барышня — назад, с визгом. А Павлуша потом по этому ведру ещё три дырки сделал, пока его назад втянуть пытались.

Борисов хмыкнул:

— Ведро втянуть или Павлушу?

— Виноват, вашбродь. Так о чем я? Дым не шёл, значит, ничего не готовили. Либо сухари грызут, либо так сидят. Да им не привыкать, студентам-то. Голодом не возьмёшь, не тот народец. И, уж простите, вашбродь, долго так тихо не усидят они, чует сердце, готовят что-то.

Борисов скривился:

— Что там можно приготовить? Разве кашу из топора. Обложили их, как барсука в норе, все тропинки перекрыты — почему не сдаются? На что надеются? На темноту?

Карту развернули прямо на столе, придавили кружками с чаем, и она лежала, мокрая от пролитого, разбухшая на сгибах. Борисов сидел, расстегнув ворот, и слушал Степанчука. Тот только что вернулся, сапоги в глине, лицо красное — не то с жары, не то с ходьбы, пот со лба утирал рукавом и всё норовил стряхнуть на пол, но под ноги себе не смотрел, смотрел на штаб-ротмистра.

— Я вот что думаю. Они не просто сидят. Они ждут. А если ждут — значит, знают, что кто-то придёт. И не с той стороны, где мы посты выставили. Может, у них там, в сторожке, лаз какой? Старые лесники иногда погреба рыли с запасным выходом — к реке или в овраг. Я сам такие видывал.

Борисов поднял голову, посмотрел на унтера долгим взглядом.

— Лаз?

— Может, и лаз, вашбродь. А может, и нет. Но если они так спокойны — значит, уверены, что уйти смогут. Или что за ними придут.

— Если придут, мы их встретим. У меня люди на дороге, смена через два часа, никто не проскочит.

— Люди у тебя на дороге, — медленно проговорил Борисов, глядя уже не на карту, а куда-то сквозь неё. — А кто сказал, что они пойдут по дороге?

Он встал, подошёл к окну. За окном уже густели сумерки, комарьё лезло в щели, и кто-то из денщиков на улице выматерился сквозь зубы, прихлопнув на шее.

— Степанчук, а ты бы на их месте куда пошёл?

Унтер помялся, но ответил честно:

— Я бы, вашбродь, в болото не полез. Там топи, гать одна, вы меня с двумя людьми на той гати поставили — и всё, мышь не проскочит. В реку тоже глупо — плоты вязать, шум, нас бы услышали. А вот через овраг, что за сторожкой… Я тот овраг не смотрел. Вы приказали мельницу и берег, я своё дело знаю, а овраг…

— А овраг остался без глаз, — закончил за него Борисов. Голос у него стал тише, но как-то острее. — Потому что я приказал тебе мельницу и берег, а сам полез на болото. И все мы успокоились, решили, что окружили плотно.

Он резко повернулся от окна.

— Бери двоих, живо к оврагу. Проверь каждый куст, каждую яму. Если там есть тропа — чтобы я знал через десять минут. Вели Павлуше чтоб не спал, и если кто из сторожки высунется — стрелять под ноги. Живыми, живыми надо брать, пока они нам тут цирк с выездом не устроили.

Степанчук козырнул и вышел за дверь. Борисов остался один, с картой, с остывшим чаем и с противным чувством, что он что-то упустил. И это чувство было хуже любой телеграммы от губернатора.

* * *

…Зла, как денег, никогда не хватало. Весь отпущенный мне запас матерных выражений я уже потратил, повторяться не хотелось, руки замерзли и масляный фонарь я пару раз ронял… наконец решил, что не так он и нужен. Того света, что давала плошка Смородина, было вполне достаточно, чтобы не оступиться… а смотреть тут не на что, не картинная, мать его, галерея.