Книга Кто вы, профессор Верещагин 2, страница 37 – Татьяна Матуш

Она дернулась, точно от пощечины.

— Я…

— Ваша светлость, — на этот раз голос Можаева прозвучал мягче, почти по-отечески. — Никто не сомневается в вашем мужестве. Но мужество — это умение выбрать момент, когда рисковать собой, а когда — довериться тем, кто рискует ради вас. И сейчас — тот самый второй случай.

В тишине сторожки стало слышно, как потрескивают фитили в лампах и где-то далеко, на дороге, неуверенно перекликаются голоса. Жандармы переставляли заслоны? Или готовились к штурму. Или просто курили, нагнетая напряжение — кто их разберет, этих людей с широкими полномочиями.

Ксения медленно перевела взгляд с Можаева на меня, с меня на Смородина, который вдруг перестал улыбаться и смотрел на нее с непривычной серьезностью. Потом снова повернулась ко мне:

— Убедите меня, — сказала она. — У вас пять секунд, господин Ангел, чтобы сказать или сделать что-то, что заставит меня передумать.

— Запросто, — холодно улыбнулся я. Под маскировкой никто этой нехорошей улыбки не увидел, но в голосе она прозвучала отчетливо, — Ампула чистого эфира подойдет? Достать — одна секунда, раздавить в платок — вторая, прижать к лицу вашей светлости — третья. И утащить вас, как мешок. Как видите, управился за три.

Я посмотрел на княжну.

Она глядела на меня. Пытливо, неотрывно. В серых глазах ее больше не было льда. Только колодезная глубина, в которой на самом дне теплился крошечный, упрямый огонек.

— Это была глупость, — выдохнула Ксения.

— Это была жизнь, — поправил я. — Такова, какова она есть. И больше не какова. Вы идете со мной, я правильно понял? Добровольно. Приятной прогулки не обещаю, там внизу холодно, грязно, тесно и местами опасно. Но этот путь я еще не пробовал, и… он остался единственный. Все остальные перекрыты, такое ощущение — самой судьбой.

С улицы раздался резкий, жесткий хлопок и в стену ударил свинцовый шарик.

— Кажись, закончили думу думать, — негромко сказал молчаливый бородач с ружьем.

— Мартынка, ­­— Можаев мотнул головой, — А ну, пройдись-ка мимо окна, только не сильно быстро.

— Спятил, Степаныч? — удивился ротмистр.

— Да ладно… хоть какой-то шанс будет, — сообразил Есенин. Он был уже переодет в платье и платочек, и по этому поводу зол на весь белый свет.

— Цыц все. Никому у окна мелькать не надо, я его с под стола сдерну…

— Полпуда веса, Николенька.

— Я помню, — Ежик пригнулся, — Не выйдет, тогда будет по-вашему. А пока по-моему.

Что он задумал, я понял. Но вот как он это собирался сделать? Ящик стоял на столе, аккурат на самой середке, напротив окна, которое держал на прицеле местный снайпер. Почему так получилось — совершенно понятно. Окна в крестьянской избе — не стеклопакеты, вот вообще ни разу. Прорубают так, чтобы тепло зимой не уходило. Переплеты толстенные, стекла — что осталось. Вот и ставили чтобы хоть что-то видно было, с прибором же работали!

Я бы попробовал подтащить сюда стол, но… не этот стол. Чтобы сдвинуть с места такую дуру из массива, нужно в него коня запрягать. Как его сюда вообще затащили? Да, скорее всего, прямо на месте и собрали!

Но Ежик не считал миссию невыполнимой. У него явно был план.

Пацан шагнул к столу, опустился на колени, потом лег на спину, вытянул ноги и… сделал «березку», самую обычную стойку на локтях, знакомую каждому, кто хоть иногда заглядывал в спортзал.