Книга Кто вы, профессор Верещагин 2, страница 99 – Татьяна Матуш

Загадочна душа твоя, женщина.

…Чтобы аккуратно снять рамы, отогнув гвозди, черенка от ложки было более чем достаточно. Во дворе караулили собаки, но Никита Степаныч еще в прошлый раз нас чин-чином представил друг другу, а для собак хозяйский допуск строка давности не имел. Раз команду не отменили, значит этот — свой.

Ну а перемахнуть через забор, используя полено из дровяника, и вовсе было делом минуты.

Я оказался на улице и первое, что почти ударило по ушам — тишина. Не та, что бывает глубокой ночью, когда мир спит мертвым сном, а та, предрассветная, зыбкая, когда ночь уже выдохлась, а утро еще не родилось. Воздух висел тяжелый, сырой, и каждый звук в нем тонул, как в вате.

Ближние звуки я различал отчетливо: тихий «хлюп» луже под ногами — я наступил неловко, и звук пошел негромкий, как шепот. Где-то за спиной, во дворе, обеспокоенно вздохнула дворняга — та, рыжая, с бельмом на левом глазу — но не залаяла. Помнила.

С запада, от вокзала, донеслось протяжное «у-у-у» — маневровый паровоз, должно быть, гонял состав по путям. Звук был призрачный, словно его принесло не ветром, а самой землей через подошвы сапог. А еще дальше, почти на пределе слышимости, бил колокол. Три удара. Или четыре? Я не стал считать. Важно было другое: до рассвета оставалось не больше часа, а то и меньше — по тому, как нехотя серело небо.

Визуально улица представляла собой две линии глухих заборов, кое-где с просветами — там, где купцы побогаче ставили кованые решетки. Фонарей на этом отрезке не было вовсе, только мутное пятно от чьего-то окна на углу, занавешенного ситцем, пробивалось на мостовую желтоватым, больным светом. Глаза привыкли быстро: вон столб, вон водосточная труба, вон чья-то пролетка спит на оглоблях. Извозчика рядом нет, значит, бросил на ночь.

Запахи. Поначалу — только ночная пресность, да тяжелый потный дух от собственной одежды. Но едва я сделал несколько шагов, и обретенная свобода словно выбила пробки из ноздрей. Накрыло. Из отдушины трактира «Якорь» тянуло вчерашними щами, прокисшим пивом и дешевой махоркой — перемешано, прогоркло, но почему-то не противно, а по-домашнему. Из-за забора, от прачечной, несло едкой щелочью и мокрым бельем — там, видно, уже топили печи. А под ногами, поверх подсохшей корки, присыпанной конским навозом, — сладковатый, тошнотворный дух прошлогоднего сена, смешанного с нечистотами.

Ноги затекли в этих чертовых штиблетах. Колодка вроде удобная, а жесткая. Пальцы внутри шевелились плохо, но это даже к лучшему: не чувствуешь холода. А холод был. Тот самый, предрассветный, когда за час до солнца воздух становится таким густым, что дышишь им как водой — и в горле першит. Я задрал воротник, запахнул свой насквозь неправильный лапсердак — и пошел.

Туфли чавкали по грязи, перемешанной с конскими яблоками. Собаки за заборами помалкивали. И только где-то вдалеке, на Большой Московской, запел городовой — то ли время отмечал, то ли просто от тоски.

А над крышами уже наливалось. Такое серое, тяжелое, как свинцовая простыня перед тем, как ее сорвут. Город просыпался нехотя, с кряхтеньем, с далеким грохотом бочек по булыжной мостовой — начали развозить воду.

Я свернул в переулок и тут же наткнулся взглядом на вывеску: «Торговля чаем и сахаром. Купец А. И. Хренников». Из-под двери ползла полоска теплого света — и пар, густой, как из бани. Кто-то возился внутри, гремя засовами.