Книга Женщина для утех семьи Бэкхейм, страница 251 – Ефимия Летова

— Зачем, — я захлёбываюсь словами, чувствую прикосновение холодной влажной кисти к животу острее, чем если бы это было вспарывающее плоть лезвие.

— Зачем? Не знаю, — его голос понижается до шёпота. — Ведьма чораева, что ты со мной сделала…

Минут пять или все двести я лежу, закусив губу и уставившись в потолок, пока он рисует по мне. Каждое прикосновение кисти к беззащитной нежной коже, едва ощутимое тепло его дыхания вызывает во мне почти физически ощутимую вспышку желания, дыхание бесповоротно сбивается, низ живота сводит, но я лежу неподвижно и молчу. Может быть, это месть за все те разы, когда я искушала его. Может быть, просто обоюдное безумие. Это ещё более жарко, чем когда я касалась губами змеи на его животе, каждой чешуйки, одной за другой, опускаясь всё ниже. Круг замыкается. Как во сне, я поднимаюсь, когда он наконец-то от меня отходит, натягиваю платье, за пределами сознания отмечая, что краска действительно не размазывается от соприкосновения с тканью, спускаюсь к себе, и, оказавшись наедине с собой, утыкаюсь в подушку, пока не засыпаю от усталости где-то под утро.

Гойдел Самук тянет меня за руку, и я, улыбаясь, иду за ним. Глаза у меня завязаны, и я ожидаю сюрприза. Свадебная белая вуаль трепещет на ветру, как парус корабля. Чувствую себя парусником на волнах, отправляющимся в дальнее путешествие. Путешественникам в начале пути свойственно испытывать тревогу, верно?

Вдыхаю полной грудью запах цветов и ягод, слышу детский смех: мои воспитанники, мои ученики, с большинством из которых я подружилась, провожают меня. Мягкое прикосновение лепестков к обнажённым рукам: если свадьба приходится на конец весны, у нас принято обсыпать молодых супругов и путь перед ними лепестками цветущих яблонь и вишен. Ещё мягче касаются кожи тёплые солнечные лучи.

Постепенно приветливые и радостные голоса стихают, и я понимаю, что мы остались совсем одни. Руки Самука, чуть-чуть неуклюжие, но сильные, неловко расстёгивают пуговицы платья за спиной, и я выдыхаю. В моём воображении кругом расстилается море, и по волнам плывут огромные цифры, похожие на лебедей. Бесконечное множество цифр.

Пышное свадебное платье спадает на пол, чужие руки умело ласкают грудь, губы касаются шеи, спускаются по позвоночнику, как по лестнице, до поясницы. Медленно-медленно, благоговейно, как и всегда, Самук разворачивает меня к себе…

И я слышу его крик, дикий, нечеловеческий крик ужаса. Сдёргиваю повязку с глаз: Самук сидит на земле, пятясь, отползая от меня всё дальше и дальше, а его лицо перекошено, словно от увидел истинный лик Чорая в кровав пене адового моря. Я опускаю взгляд — и вижу чёрную змею, свернувшуюся в клубок на моём животе. Её подрагивающий хвост обернулся вокруг моей талии.

Живую. Холодную и тяжёлую — я начала её чувствовать, как только увидела. Я знаю, что тоже должна испугаться, но вместо этого мне хочется расхохотаться. Змея ползёт по моему телу, обвивая кольцами, сдавливая так, что нечем дышать, и я просыпаюсь, задыхаясь то ли от боли, то ли от смеха, а моя подушка всё ещё влажная от недавних слёз.

* * *

— Рими… — Самук смотрит на меня, и его взгляд чуть более печальный, чем полагается счастливому жениху. Или мне так только кажется…? Всё дело в том, что я чувствую себя виноватой, чувствую себя предательницей, запутавшейся в себе. Слова Авертера, жесткие, слишком похожие на правду, продолжают звучать в моей голове. Невольно я кладу руку себе на живот. Рисунок не ощущается, не болит, за три прошедших дня краска в самом деле поблекла, из чёрной став бледно-серой. Картинка не отличалось той чарующей детальностью, как у самого Авертера, но тоже была хороша. — Рими, ты последнее время сама не своя.