Книга Женщина для утех семьи Бэкхейм, страница 270 – Ефимия Летова

— Мне нужно.

И он не спорил. Но поехали мы вместе, и я невольно вспомнила другую нашу совместную поездку, целую тысячу лет назад, когда я уезжала из дома, в котором провела детство. Уезжала от пьяного отчима, растившего из маленькой Римии женщину для утех, уезжала, узнав о смерти матери, потерянная и несчастная, отчаянно нуждавшаяся в поддержке и тепле…

— Помнишь, как я поцеловала тебя в первый раз в экипаже? Ты очень злился тогда на меня?

— Очень, — ответил Аверт легко, не задумавшись. — Просто не знал, куда деться, весь мой мир с треском ломался на части, и это было… больно. Но на себя злился больше. Потому что не мог с собой справиться. И не хотел тебя останавливать. И хотел… сам тогда не понимал, чего.

— Тебе тяжело дался этот выбор, — я не спрашивала.

— Выбор всегда тяжело даётся. Я хотел опоры и искал её вовне. А она всегда была внутри. Иногда самая большая слабость и есть опора и источник силы.

Меня отпустило. Глупо было нервничать из-за чего бы то ни было, когда моя самая большая слабость и самая надёжная опора — рядом со мной. И внутри, и вовне. Самый близкий человек. Уже два самых близких мне человека.

Величественный дом вдовствующей принцессы Мирии мне понравился. Ни в нём, ни в окружающем его пространстве не было излишеств: строгие линии, архитектура на грани аскетизма, но при этом явственно чувствовался вкус элегантной роскоши и уюта. Камень цвета кофе с молоком, шоколадно-коричневая черепица на крыше, большие прямоугольные окна, плющ и мох, обнимающие стены.

Охраны было совсем немного. Дом стоял на отшибе, и эта уединённость тоже мне импонировала.

Дворецкий проводил нас в просторную светлую гостиную, я слушала стук собственных каблуков по широким мраморным ступеням и кусала губы. Деревянный паркет, внушительный разожжённый камин, строгий бордовый палас, лепнина на потолке. На стене портрет в тяжёлой раме: двое светловолосых детей лет четырнадцати, очевидно, погодки. Дети или внуки изумрудной принцессы? Мои дядя и тётя… или двоюродные брат и сестра, сложно сказать наверняка. Ничего общего у нас не было, ни во внешности, ни в выражении лиц. В мои четырнадцать я, уже приласканная похотливым отчимом и напрочь забытая матерью, никогда не смотрела так прямо и свободно. Я поискала взглядом портрет самой Мирии и её законного покойного супруга — и обнаружила и его, хотя и не сразу, он висел на стене справа от входной двери в гостиную, не самое удачное места для лицезрения. Может быть, так и задумывалось? Сидящий на стуле суровый блондин лет сорока совершенно не похож на встреченных мною пока что чернявых азаланцев, что, впрочем, неудивительно: королевская кровь постоянно разбавлялась иностранными браками. И женщина, моложе его лет на десять, с распущенными темными волосами поверх белоснежного платья, сверху на голове покоилась тиара. На каминной полке — фарфоровые безделушки, коллекция декоративных лошадок. Высокие подсвечники на полу — нечто среднее между подсвечниками и фонарями.

Горничная в идеально белоснежном накрахмаленном фартуке принесла крошечные чашечки с каким-то фруктовым горячим напитком. Я выпила свою залпом — и закашлялась.

— Доброго дня.

Всё ещё не в силах восстановить дыхание, я обернулась — и увидела стоящую в дверях невысокую пожилую женщину. Она говорила на хорренхайском, с небольшим акцентом, но очень отчётливо.