Книга Последний вздох, страница 127 – Эмма Пиньятьелло

— Ты и не сможешь.

Эти слова все решили. В одно мгновенье пламя потухло, а в следующее все остыло.

Что, черт возьми, он делает? Что, черт возьми, они делают?

Он знал, Нелла имеет в виду, что он не может причинить ей физическую боль. Но ее слова пробудили что-то дремавшее на чердаке, прятавшееся в тени, пока все остальное горело и взрывалось. В том-то и дело, что он сделает ей больно, если доведет дело до конца. Потому что между ними не может быть ничего настоящего. Он не станет для нее отдушиной, не сможет заниматься с ней утешительным сексом. Он уходит. Нелла хотела, чтобы они остались друзьями, а он так не мог из-за своих чувств к ней. Нельзя перепихнуться и уйти. Да, он мог при необходимости притвориться кем угодно, но вот таким – переспать и уйти – он стать не мог. Нелла сказала, что хочет этого, но вдруг для нее это всего лишь способ отвлечься, забыться? Что, если через несколько часов она проснется и поймет, что совершила огромную ошибку? Он никогда не задерживался подолгу на одном месте еще и потому, что не хотел, чтобы его помнили. Здесь же все было иначе. Он хотел, чтобы Нелла запомнила его и не мог допустить, чтобы это было последним воспоминанием. Он не мог стать еще одним поводом для сожалений.

Почувствовав, что мир перевернулся, Нелла притянула его к себе и заглянула в глаза.

— Что такое? – ее губы изогнулись в порочной улыбке, от которой у него защемило сердце.

— Я не могу.

Как бывает при высоком разрешении, все ее чувства обострились, будто она приняла тот самый фантастический препарат, включающий неиспользуемые обычно участки мозга. Его запах, давление тела, пальцы, звук голоса, вибрирующий в ней, как в ударной тарелке, звенящей на частоте, слышимой лишь ему одному, – все это поблекло, сделалось черно-белым, словно в кино двадцатых годов. Все замедлилось. Миг, наполнивший ее напряженным, нарастающим блаженством, испарялся из машины. Она начала приходить в себя еще до того, как достигла пика. Удовольствие уходило из крови против ее воли, мучительно.

— Что значит не можешь? По-моему, вся механика в порядке. – Она толкнула коленом твердый бугорок у него между ног. Надо отдать должное, он даже не дрогнул.

Джетт отодвинулся на пассажирском сиденье. Еще минуту назад ей казалось, что заниматься этим в машине так эротично и авантюрно, но теперь она чувствовала себя легкомысленной школьницей, готовой лишиться невинности после двух глотков дешевого вина. Она тоже села, поджав колени к подбородку, и стиснула зубы, пытаясь удержать горящие на языке слова.

Только посмей, черт возьми, сказать, что это ошибка.

— Это ошибка.

Издав глухое рычание, она вжалась лицом в колено, царапнула зубами кожу.

Он опустил глаза.

— Ты делаешь это только потому, что расстроена из-за рецепта.

— И что в этом плохого? Еще пять минут назад ты, кажется, был совсем даже не против. – Она могла бы сказать, что он не прав. Что она вела себя так, как подсказывали чувства, что зрели в ней задолго до их открытия на Изола-Сан-Джулио. Но тогда пришлось бы признать, что она глупая, наивная девчонка. Какой он ее и считает.

Богатая, избалованная наследница, на которую он работает. Он никогда не воспримет ее всерьез. Слишком много ошибок она совершила у него на глазах. Джетт видел ее в самых постыдных ситуациях, в самом неприглядном виде. Такое назад не прокрутишь. Он всегда будет видеть в ней лишь эгоистичного, надоедливого ребенка, которого возит на машине. Теперь она читала это в его глазах, смотревших на нее в тусклом свете уличного фонаря.