Книга Русская жена Горца. Развода не будет, страница 27 – Ольга Дашкова

Снова переходят на местный язык. Снова я сижу с улыбкой на лице и не понимаю, о чем речь. Но по интонациям, по взглядам чувствую — обо мне. И явно не в хорошем ключе.

Одна из женщин подходит ко мне и говорит по-русски с сильным акцентом:

— Ты православная?

— Да.

— А ислам примешь?

— Я... не знаю. Мирлан не требует.

— Мирлан не требует, — повторяет она и качает головой. — А дети? Как дети? В какой вере воспитывать?

Я молчу, не зная, что ответить. А женщина продолжает:

— У нас есть традиции. Жена принимает религию мужа. Детей воспитывает в исламе. Это правильно.

— Я подумаю...

— Думай, думай, — кивает она. — Только не слишком долго. Время идет.

В среду мы едем на рынок. Зулейха-ханум ведет меня по рядам, показывает продукты, объясняет, что и как выбирать. Казалось бы, хорошо — учит, заботится. Но каждое ее слово звучит как упрек:

— Видите, это мясо для долмы. Нужно брать именно такое, не жирное. Но вы же не умеете делать долму...

— Это специи для плова. У каждой хозяйки свой секрет. Но вы еще не дошли до таких тонкостей...

— А вот это сыр местный. Настоящий дагестанский сыр в Москве не купишь. Вам будет непривычно...

Продавцы почтительно здороваются с Зулейхой-ханум, а с Аминой — дружелюбно. Меня рассматривают с любопытством, как диковинного зверя.

— Это новая невестка? — спрашивает торговец овощами.

— Да, это она, — отвечает Зулейха-ханум с такой интонацией, будто представляет неудачную покупку.

— Красивая, — замечает торговец.

— Красота — не главное, — холодно отвечает Зулейха-ханум.

К вечеру среды я добираюсь до ванной комнаты и позволяю себе поплакать. Тихо, чтобы никто не услышал. Слезы горькие, от бессилия и унижения. Что я делаю не так? Стараюсь быть вежливой, улыбаюсь, со всем соглашаюсь. Но все равно чувствую себя чужой. Ненужной. Лишней в этом доме. Мирлан приходит домой поздно. Обнимает, спрашивает о делах. И я снова говорю, что все хорошо.

Потому что не могу разрушить его мир своими жалобами. Потому что боюсь — вдруг он встанет на сторону матери и сестры? В четверг ситуация ухудшается. Амина решает отвести меня к портнихе, чтобы заказать национальные платья.

— Нельзя же все время ходить в европейской одежде, — объясняет она. — Люди подумают, что ты не уважаешь местные традиции.

В ателье меня крутят, как куклу, снимают мерки, показывают ткани. Портниха — пожилая женщина с острым языком — не стесняется в выражениях.

— Худая очень. Детей рожать будет трудно.

— У нее еще все впереди, — отвечает Амина с фальшивой улыбкой.

— А грудь маленькая. Детей кормить нечем.

— Увеличится, когда забеременеет, — заступается Амина, но в ее голосе слышится сомнение.

Я стою, красная от стыда, и молчу. Хочется закричать, убежать, спрятаться. Но я — воспитанная московская девочка. Я не устраиваю сцен. Пятница становится кульминацией этой адской недели. Приходят гости — семейная пара с детьми. Серьезные люди, влиятельные в ауле.

За обедом заходит разговор о традициях, о том, как важно их соблюдать.

— Молодежь сейчас забывает о корнях, — сетует гость. — Стали жениться на ком попало. Лишь бы красивая была.

— Да, времена изменились, — вздыхает Зулейха-ханум. — Раньше невест выбирали родители. И браки были крепкими.

— А сейчас? — гость смотрит на меня. — Сейчас каждый сам себе голова. И что получается? Разводы, дети без отцов, традиции забыты.