Книга Возбужден и очень опасен, страница 51 – Татьяна Чащина-Анина

Молчание для меня не просто тишина, а настоящая граница и стена между мной и чужими людьми. А папа уже чужой.

И я решила замолчать, не произносить ни слова, чтобы не выдать свою горечь. А то можно заплакать, показать, что я всё ещё ребёнок. Единственный способ сохранить достоинство — стать непроницаемой стеной.

Так переживаю агрессию, защищаюсь от обиды. Но снаружи просто молчу и смотрю в окно — упрямая взрослая для всех, кроме самой себя.

Тихая бабушкина гостиная сегодня вдруг преобразилась: она больше не казалась холодной и неживой. В ней стало светлее, чем обычно. Сквозь кружевные занавески лился почти летний свет. Солнце после дождя особенно ясное.

— Хочешь вернёмся? — обнял меня Матвей.

Отрицательно мотнула головой.

Он звучно выдохнул.

— Всё плохо, да?

И не получил ответ.

Матвей с изумлением наблюдал за тем, как Алла, младшая сестра, не умолкала ни на минуту.

Ей пятнадцать, и, наверное, внутри у неё всё дрожало — старшая сестра уезжала так далеко, в Москву, и неизвестно, что будет дальше. И мама там же.

Она бегала по комнате, то весело рассказывала что-то нелепое, то вдруг начинала расспрашивать Матвея о столице. Иногда Алла словно с завистью ловила мой взгляд.

За её лёгкой болтовнёй скрывались тревога и желание не терять связь. От нервов Алла не замолкала и сгрызла так старательно отращенные ногти.

Мне пришлось обнять её крепко.

— Часто буду приезжать. А потом ты ко мне.

Атмосфера удивительно спокойная и светлая, но я продолжала молчать, что волновало Мотю.

Бабушка суетилась, что-то поправляла на столе, аккуратно раскладывала чашки и тарелки на праздничной скатерти. Поднос с ватрушками, а чайник уже пыхтел.

Мои вещи аккуратно сложены у входа, чемодан уже застёгнут, и в воздухе витало предчувствие отъезда, но никто не говорил об этом вслух.

И вдруг звонок в дверь. Комната на мгновение замерла. Бабушка, привычно вздохнув, поспешила открыть.

На пороге появился отец — высокий, грузный, с тяжёлой поступью. Мы на него не похожи. Мы — мамины дочки. Папа некрасивый, неприятный и заплывший. Ещё и характер — говно. С чем поздравляю сучку Марину. Это её коснётся, это ей прилетит.

У Марины движения плавны и бережны: она беременна и осторожно придерживала живот.

Их появление наполнило гостиную новым напряжением. Аллочка тоже к папе навстречу не поспешила. Я же молча опустила взгляд и выпрямилась. За вечеринку на квартире стыдно. Стыдно и за слова, что отцу написала.

Упрямо молчала.

— Элла, ты поздороваешься? — хрипло спросил отец.

Я положила на стол ключи от квартиры и опять отвернулась.

— Это у нас в семье бывает, — потирала ладоши бабушка. — Давайте сядем за стол.

Сели.

Даже не смотрели в сторону беременной тёти Марины. Ни я, ни Алла не примем мачеху. Между нами с Аллой незримый союз, объединённый тихим внутренним протестом.

Марина, поглаживая живот, тепло, почти по-настоящему, улыбалась, но не пыталась приблизиться, будто тоже согласна держаться на расстоянии.

В воздухе повисло напряжение, которое Матвей с бабушкой неожиданно начали развеивать.

Матвей взял меня за руку. Он смотрел на меня спокойно, как взрослый человек, который знает, чего хочет:

— Элла, я хочу, чтобы ты вышла за меня замуж.

В гостиной воцарилась ещё более глубокая тишина.

Я, почувствовав тепло ладони Матвея, посмотрела на него и с лёгкой улыбкой произнесла: