Книга Ты моя, лисица!, страница 23 – Влада Ясная

— Катя, зайдите ко мне в кабинет, – говорит он, проходя мимо, и даже не смотрит на неё, потому что уверен: она подчинится. Её запах становится гуще, насыщеннее, когда она слышит его голос, и это верный признак – она готова, хоть и боится.

Катюха краснеет, опускает глаза, потом послушно встаёт и идёт за ним, путаясь в собственных ногах и то и дело поправляя халат, который сползает с плеча. В кабинете Потап закрывает дверь на ключ, и этот щелчок заставляет её вздрогнуть, но она не спрашивает, зачем её позвали, и не пытается уйти. Она знает, зачем. Она ждала этого с того дня, как вышла на работу и почувствовала его запах – терпкий, мускусный, мужской, от которого у неё пересыхало во рту и подкашивались колени, когда он проходил мимо.

Но ей стыдно в этом признаться, она тихо говорит:

— Илья Потапович, я не такая…

Потап подходит к ней вплотную, и его тень накрывает её целиком – он огромный, почти два метра, а она маленькая, круглая, мягкая, и эта разница в размерах заставляет её чувствовать себя беззащитной и желанной одновременно.

— Катюха, ты такая же, как все…

Он не говорит больше ни слова, просто запускает руки под её халат, находит грудь и сжимает её – осторожно, но уверенно, чувствуя, как твёрдые соски упираются в его ладони даже через ткань бюстгальтера. Катюха задерживает дыхание, вцепляется пальцами в его предплечья, но не отталкивает. Она не может оттолкнуть – не из страха, а из паралича желания, который сковал каждую мышцу.

Он мнёт её грудь обеими руками, сжимает, оттягивает соски сквозь кружево, чувствуя, как они становятся ещё твёрже, как она выгибается навстречу. Его пальцы расстёгивают пуговицы халата, потом блузки, и он запускает руки внутрь, сдвигая чашечки бюстгальтера вверх и оголяя грудь – налившуюся, с тёмными сосками, которые торчат от одного только прикосновения. Он наклоняется и берёт один сосок в рот, облизывает его круговыми движениями, прикусывает, и Катюха стонет – тихо, сдавленно, закусывая губу. Потап чувствует, как её запах становится гуще, влажнее, и это подстёгивает его, заставляет опустить руки ниже.

Он отстраняется, разворачивает её спиной к себе и толкает вниз, заставляя опуститься на колени. Катюха подчиняется, даже не пытаясь сопротивляться, и оказывается прямо у окна, за которым видны огни ночного города и чьи-то тени, проходящие по двору. Потап дёргает жалюзи, но не закрывает до конца – оставляет щель, через которую каждый, кто окажется на той стороне, может увидеть её силуэт, стоящий на коленях в кабинете главного хирурга. Катюха понимает это и краснеет ещё сильнее, но внутри неё разгорается не только стыд, но и странное, запретное возбуждение от того, что её могут заметить.

— Ты думала, я не замечу, как ты смотришь на меня в операционной? – его голос звучит низко, почти ласково, но от этой ласки у неё мурашки. – Думала, не почую, как ты мокнешь, когда я рядом?

Он становится на колени у неё за спиной, и она слышит, как его дыхание меняется – становится глубже, чаще, с хрипотцой. Потап запускает руку под её юбку, проводит по влажным трусам, чувствует, как они промокли насквозь, и усмехается. Его кожа начинает покрываться шерстью – грубой, густой, тёмной, она проступает на предплечьях, на груди, на животе, но Катюха не видит этого, она только чувствует. Она не знает, что он частично обернулся, но её нюх улавливает изменение запаха – более звериный, лесной, с нотками мускуса и пота, и от этого аромата у неё кружится голова.