Книга Ты моя, лисица!, страница 45 – Влада Ясная

— Вот, – говорит он. – Мёд, лесной, я сам у пасечника брал. И пирожки с малиной. Ты любишь же малину?

Алиса смотрит на корзину, потом на него, и в её глазах – сначала недоумение, потом усталость, потом злость.

— Потап, – говорит она медленно, будто объясняет ребёнку. – У меня аллергия на малину. Ты хоть знаешь, что у меня аллергия на малину?!

Он замирает. Смотрит на пирожки, на её лицо, и внутри него что-то рушится. Аллергия. У неё аллергия на малину. Он не знал. Он вообще не знал, что она любит и что не любит. Он вспоминает, как она кормила его малиновым вареньем, а сама не ела. Как она говорила, что не голодна, а он не задумывался. Как она пила чай без варенья, а он думал, что она просто не любит сладкое.

— Ты… ты не говорила, – выдавливает он.

— Я говорила, – отвечает она. – Много раз. Ты просто не слушал. Как всегда.

Потап чувствует, как внутри него поднимается стыд – такой сильный, что он готов провалиться сквозь землю. Он пришёл извиняться, пришёл мириться, а получилось, что он снова показал, как ему плевать на неё. Он купил пирожки, которые любит сам, и принёс их ей, как будто она – продолжение его самого, а не отдельный человек.

— Я… я не хотел, – говорит он, но голос его звучит глухо.

— Ты никогда не хотел, – Алиса отворачивается и смотрит на ребёнка. – Уходи, Потап.

Вместо того чтобы уйти, он вдруг взрывается. Стыд, унижение, злость на себя – всё это выплёскивается наружу, и он рявкает:

— Ты какого хера скрыла, а?! Я имею право знать, что у меня есть сын! Ты не имела права скрывать это от меня!

Алиса медленно поворачивается, и её лицо – каменное.

— Не имела права? – переспрашивает она. – А ты имел право говорить, что ребёнок не твой? Имел право трахать каждую юбку, пока я лежала на сохранении? Имел право не звонить девять месяцев? Какое ты имел право, Потап?

Он не знает, что ответить. Он просто стоит посреди палаты, огромный, растерянный, и чувствует себя мальчишкой, которого мать оставила в больнице одного на праздники.

— Уходи, – повторяет Алиса. – Пошёл вон.

— Я не уйду, – рычит он, и его глаза снова желтеют. – Я хочу видеть сына.

— Ты не увидишь его, – она берёт с тумбочки детскую бутылочку и швыряет в него. Бутылочка попадает в плечо, отскакивает и падает на пол. – Пошёл вон, Потап! Пошёл вон! Ненавижу тебя! Ненавижу! Убирайся и не подходи к нам, слышишь?! Ни к нему, ни ко мне! Ты нам не нужен!

Пластмассовая крышка отлетает и катится под кровать. В палате повисает тишина – только ребёнок всхлипывает во сне, да где-то в коридоре гремят каталками. Потап смотрит на Алису, на её трясущиеся руки, на её заплаканное лицо, и понимает: сейчас он здесь лишний. Он разворачивается и выходит, не прощаясь, не оглядываясь. В коридоре он прислоняется к стене, закрывает глаза и дышит так глубоко, что лёгкие вот-вот лопнут. Внутри медведь воет, рвётся обратно, в палату, к детёнышу, но он затыкает зверя, сжимает челюсти и идёт к выходу.

На парковке он садится в джип, нервно ест пирожки и смотрит на окна роддома, за которыми остались его сын и женщина, которую он потерял по собственной глупости. Он не может остановиться, пока корзинка не пустеет. Тогда он заводит двигатель

— На хер её, – бормочет он, выруливая со стоянки. – Не последняя. И ребёнок не последний.