Книга Вкус счастья в итальянской деревушке, страница 23 – Лоренца Джентиле

Няня тем временем уже у плиты.

— Ты замужем? — интересуется она. — А дети есть? Ну-ка, покажи мне фотографии, обожаю их рассматривать. Можно даже с телефона, вряд ли они у тебя распечатаны. Ты пока все подготовь, а я схожу за очками.

— Жаль тебя разочаровывать, но я не замужем, у меня нет ни детей, ни фотографий, которыми можно похвастаться. Могу разве что показать мой ресторан на грани банкротства.

— Ресторан на грани… э-э-э… Не уверена, что хочу это слышать. Только не говори, что ты влезла в долги, моя Селена.

— Ну, до этого мы еще не дошли.

Но мы близки к этому, стоило бы добавить. Ближе, чем хотелось бы. Буквально в паре шагов.

— А что за ресторан? Надеюсь, не что-то странное вроде суши.

— Почти угадала. Ресторан правильного питания, блюда на пару.

— На пару? Что, как в отпаривателе для одежды? В ресторан ходят, чтобы вкусно поесть! Если у тебя не было четкого плана, могла бы открыть пиццерию. Что ты обычно заказываешь, когда не можешь определиться? Пиццу, верно?

— Думаю, ты права.

— Ну, что бы там ни было, выше нос. Надо замечать хорошее, даже когда все плохо. Особенно тогда, когда все плохо. Если внимательно присмотреться, всегда найдется хоть маленький просвет. На нем и стоит сосредоточиться.

Флора. Она существует, она всегда была здесь. Пока я страдала бессонницей, ходила по собеседованиям, мучила себя сомнениями и думала, что недостаточно хороша, когда открывала ресторан, отказывала себе в отпуске, чувствовала свою беспомощность и не видела смысла двигаться дальше, — здесь была моя Флора. С включенным на полную громкость телевизором, в платье в цветочек, с округлыми плечами, которые так и хочется обнять. Я могла в любую минуту сесть в машину, провести всю ночь за рулем, чтобы в итоге оказаться тут и позволить ей стиснуть меня в объятиях.

— Ну, расскажи-ка лучше, как там твоя мама?

— Все отлично, она сейчас в Калифорнии.

— По-прежнему увлечена наукой и своими книгами?

— Ага, преподает в Стэнфорде и даже успела прославиться.

Я умалчиваю о том, что на самом деле уже давно с ней не говорила. Из-за разницы во времени и плотного графика дозвониться до нее почти невозможно. Беспокоить маму не хочется, но и врать ей тоже. А если я вдруг рискну пожаловаться, как обычно, то услышу мотивирующую историю о ком-нибудь из ее знакомых, кто начал в тех же условиях — а то и в худших, — но потом получил Нобелевскую премию или совершил прорыв в общественном сознании. Я от такого невольно чувствую себя ничтожеством.

— А что твой папа? Все так же погружен в свои индийские проекты?

— Он теперь вообще живет в Индии.

И пообщаться с ним нельзя даже по телефону. Там, где он сейчас, связь возможна разве что в виде дымовых сигналов.

Няня Флора вздыхает:

— Все-таки уехал.

— Время от времени от него приходят открытки.

Я помню, что взяла их с собой, но показывать нет смысла. Флора не оценит.

— Он так чувствует, — поясняю я. — Для него это единственный способ остаться собой. В нашем обществе ему не нашлось места.

На словах «в нашем обществе» мои губы начинают дрожать.

— И для этого обязательно нужно было ехать в такую даль? Разве у нас здесь мало монастырей?

Я хочу ответить, что каждый ищет свое место в жизни, что мир огромен и полон возможностей. Но чувствую, как голос предательски дрожит, и поэтому молчу. И я уже совсем не уверена, что это действительно так.