Книга Магазинчик бесценных вещей, страница 131 – Лоренца Джентиле

— Ты меня переоценивал.

Меня обгоняет пара на велосипеде: на раме, как в старые добрые времена, сидит девушка. Проблеск романтики, дожившей до наших дней. Я вспоминаю об Энцо, везущем на багажнике рис, молоко и свою Далию.

— Ты далеко от дома? – спрашивает Ахилл.

— Я за границей. Если точнее, то на площади Ла Скала.

— Ты рановато.

— В смысле?

Я слышу, как он колеблется.

— В смысле, что ты… там, где должна будешь быть через… пять дней, – наконец произносит он.

— Я переместилась в будущее?

— Можно сказать и так. – Я вижу, как он улыбается. – Я взял два билета на «Волшебника страны Оз». Балет.

— А, – еле слышно выдыхаю я в трубку. Тот скромный дар речи, что у меня имелся, как ветром сдуло.

Я останавливаюсь посреди площади, рядом с клумбой, сажусь на бордюр, вытягиваю ноги.

— Значит, я почти вовремя. Останусь здесь и подожду, – шепчу я. Слеза щекочет мне щеку. Надеюсь, по телефону понятно только то, что я улыбаюсь.

— Может, это не такая уж плохая идея. Как сказал один человек, время, по сути, существует только для того, чтобы все не случалось одновременно.

— Это был ты?

— Это был Эйнштейн. Но спасибо за комплимент.

Я снова улыбаюсь, и, кажется, Ахилл улыбается тоже. Мы с ним еще ни разу не говорили по телефону, осознаю я. Честно говоря, я раньше ни с кем так не болтала по телефону. Это почти так же занимательно, как повесить картину. «Я очень надеюсь, что этот гвоздь выдержит», – думаю я и скрещиваю средний и указательный пальцы – так, чтобы никто не увидел.

За моей спиной мерцает голубой свет телевизора. Трофео наблюдает за битвой крокодила и бегемота: сжатые кулаки, сопричастный вид, выключенный звук.

Трофео уже несколько раз бросал на меня беспокойно-вопрошающий взгляд, но я так и не решилась рассказать ему, чем закончился аукцион. Нарезая цветную капусту, я не раз набирала в легкие воздух и открывала рот, но не сумела выдавить из себя ни слова. В сущности, мне кажется, он все понял и так – кто, как не он, разбирается в молчании. Теперь и я понимаю, каково это, когда кончаются слова: ты будто смотришь телевизор с выключенным звуком, лишаешься одного из измерений.

Чего я меньше всего сейчас хочу, так это его разочаровать. Я думаю, что он этого не вынесет – и я тоже. Если ко мне слова еще могут вернуться – у меня, по крайней мере, еще теплится надежда на это, – то к нему они не вернутся никогда, и мы оба это знаем. Вот почему его «молодец» имело для меня такое значение. Я тысячу раз прокручивала его заново в своей голове. Представляла то удовлетворение, ту гордость, то воодушевление, которые в тот момент испытал он, должно быть, благодаря нашей дружбе – будто он собирался выкупить этот магазин вместе с нами, будто он все это время болел за меня, хоть я этого и не замечала. Молодец. Если бы мне предложили оставить себе от всей этой истории только одно воспоминание, чувство или эмоцию, я бы не задумываясь выбрала его «молодец».

Я выкладываю в новую миску Пеле остатки пасты с песто, когда у меня вдруг звонит телефон. Я быстро вытираю руки тряпочкой, найденной на кухонной столешнице, и смотрю, кто звонит. Беатриче. Прошло уже два дня, а мы до сих пор не разговаривали. Я все думала, взвешивала, прикидывала, передумывала… Мне бы и хотелось с ней это обсудить, но я чувствовала, что с Беатриче я тоже растеряла бы все слова.